Я, ничтожнейший, и мой старец служили вместе со Христом. Но Христос странным образом Сам был и Приносящим и Приносимым[304]. Ибо Сам Христос, несмотря на то что мы по видимости служили вместе с Ним, несмотря на это, говорю, Он Сам чудесным образом был Тем, Кому мы служили. Служил же вместе с нами и некий диакон. Когда он поминал имена христиан, Христос приклонял к состраданию Свои утробы. Если же выразиться более ясно, то, по изречению Пророка, говорящего:
Из братства моего старца некоторые присутствовали на Литургии. Из них лица двух братьев (которых я знал очень хорошо) были подобны лицам Ангелов и сияли благодатью Божией. От их лиц исходили яркие золотистые лучи. Их вооружение, то есть их схима, схимнический крест и тот крест, который они держали в руках, сияли ярче молнии. А одежды, бывшие на них, я не могу описать словом, и не смог бы, даже если бы был у меня язык ангельский. Но в моем развращенном рассудке и непостоянном уме запечатлен вид славы и красоты их одежд.
Я же, увидев их одежды и то, что благодать и слава их лиц превосходили всякий ум и всякую человеческую мысль, восхищался, и душа моя благоговела пред ними как пред Божиими Ангелами и друзьями Христа. Мантии же их были во много раз, как бы сказать, белее снега.
Во время Литургии мой старец был исполнен неизреченной радости, а веселие его сердца разливалось по его лицу. Я же с начала Литургии, благодаря тому что сердце мое подвигнулось к умилению, все плакал от радости и умилялся к безмерной сладости своей души. Видя же пред собой сладкого моего Иисуса, Который превыше всякой сладости, я плакал. Точнее, я плакал, радуясь и изумляясь тому, что сподобился насладиться сладчайшим видением и явлением Иисуса, моего Владыки и Бога, тем явлением, насладиться которым уже давно желала душа моя. И сердце мое тогда горело как пламя, когда я помышлял о нем, проливая потоки слез.
Когда же я обнял Его и припал на Его пречистую и пренепорочную грудь, то почувствовал внутри, в своей утробе Духа Святого (
Получив же от этого некоторое дерзновение, я, ничтожный, проливая слезы, сказал, смиренный, моему Христу:
— Помяни меня, Господи, во Царствии Твоем[307].
И услышал я от сладкокаплющего и медоточивого языка моего Иисуса:
— Да будет по слову твоему.
(О божественный, о любезный, о сладчайший Твой глас[308], которым глаголали всеистинные Твои уста, неложный Христе мой!)
Снова с благоговением сказал я Владыке моему Христу:
— Позволь мне, Господи, малому пред Тобою, сказать то немногое, что я давно желал Тебе сказать.
И Спаситель сказал мне:
— Глаголи с дерзновением, ничего не страшась.
Тогда я сказал Ему с большим смирением и скромностью:
— Скажи мне, Господи, та смиренная книжечка, которую я написал об умной молитве, написана при помощи благодати Твоей или нет?
И Он сказал мне:
— Да! Она написана при помощи Моей благодати.
Тогда я сказал снова:
— Из чего я могу понять, Господи, что она написана при содействии Твоей благодати?
Спаситель мне сказал:
— От умиления, которое приходило к тебе, когда ты писал ее.
Я снова сказал:
— И как это, Господи? Иногда, когда я писал, ко мне приходило такое умиление, что из очей моих слезы текли ручьем. Иногда же ко мне приходило совсем небольшое умиление, и слезами орошались лишь мои веки.
Спаситель сказал мне:
— Когда ты писал, умиление изобиловало в тебе, и ты плакал, тогда глаголал в тебе Дух Мой Святой. Когда же ты писал и приходил в небольшое умиление, тогда это было посещение Моей благодати. Как только она забиралась у тебя, тотчас прекращалось и умиление. Поэтому ты и не мог писать со свободой ума, несмотря на то, что желал писать. Если же и писал, то писал без умилительной сладости мысли, отчего и прекращал писать.
Я сказал снова:
— Скажи мне, Господи, еще: почему иногда я видел умно бесчисленные духовные мысли и, видя их, с великой охотой и расположением желал их записать, однако все мысли я был не в силах подъять, отчего удерживал и записывал лишь немногие? Остальные же, несмотря на то, что я их созерцал умно, ум мой не мог удержать и описать пером. И посему имел великую печаль.
Спаситель сказал мне:
