Заве-Лейбу казалось, что Давид обращается прямо к нему, напоминает: давно ли ты сам был таким обездоленным, как твои соседи в истрепанных солдатских шинелях? Да и что ты без плуга, без семян станешь делать?
«Нет, уж лучше идти со всеми заодно», – решил Заве-Лейб и кивнул Давиду: мол, и я согласен включиться в общую упряжку.
Рано утром к Нехаме постучался паренек в больших неуклюжих сапогах и заплатанной, явно не по росту одежде.
– Айзик Прицкер здесь живет?
– А зачем он тебе? – спросила Нехама из-за полуоткрытой двери.
– Да его вызывают в комбед, – ответил мальчик. – Велят срочно явиться, вот ему повестка.
Он передал повестку и бегом пустился обратно.
Нехама распахнула дверь, хотела получше рассмотреть мальчика. Она была почти уверена, что прибежал старший сын Заве-Лейба, и пожалела, почему не впустила его в дом: может, удалось бы у него что-нибудь выведать.
«И зачем они вызывают Айзика? – думала она с тревогой. – Хотят у него что-нибудь выпытать о Танхуме? Но ведь он ничего не знает. С тех пор, как отец привез его в дом, я с ним ни о чём таком, что он мог бы рассказать другим, не говорила». Подошла к Айзику, только что вошедшему со двора, и спросила:
– Скажи, Айзик, зачем тебя вызывают?
– Кто меня вызывает? Кому я там понадобился! – вслух подумал Айзик, взяв повестку.
– Комбед.
– Что это значит? – удивленно переспросил Айзик.
– Как же ты не знаешь… Это комитет бедноты.
– А что им от меня нужно?
– Не знаю, Айзик. Я тоже ломаю голову, зачем ты им понадобился. Только вот что: если они начнут тебя спрашивать про Танхума, про нас с тобой, что ты скажешь?
– А что я скажу? Скажу, что помогаю тебе по хозяйству.
– Хорошо, так и говори… Да еще прибавь, что мы с тобой родственники, что ты мой двоюродный брат, что мой отец и твоя покойная мать – родные брат и сестра.
– Ладно, – согласно кивнул Айзик, – скажу, все скажу, как надо. Ты не беспокойся.
Он умылся, позавтракал и отправился в ревком. За всю свою жизнь Айзик почти никогда не бывал в учреждениях. Только раз, когда был еще мальчишкой, случилось ему зайти в приказ. Там сидел богатый хуторянин, староста. Айзик помнил, что ему бросилась в глаза золотая цепочка на плотно облегавшей шульцево брюхо жилетке. И еще ему запомнился сотский с большой медной бляхой на груди. А вот в ревкоме, он слышал, только бедняки. Но как могут бедняки управлять всем, подчинять себе богатеев – это в голове Айзика не укладывалось.
Кто это вспомнил о нем? Ведь он на митингах и собраниях, которые проходили в колонии, ни разу не бывал. Да он и нездешний, никто его не знает. Кому же он понадобился?
Он подошел к ревкому, боязливо огляделся и проскользнул внутрь. Войдя, снял с головы шапку и стал ждать, чтобы кто-нибудь из сидевших за столом заговорил с ним.
За столом сидели Рахмиэл, Гдалья и Михель и о чем-то оживленно разговаривали. Айзик мялся у двери, переступая с ноги на ногу, ждал, пока они кончат разговор; наконец не выдержал и, протянув повестку, спросил:
– Кто меня вызывал?
– А, так это ты Айзик Прицкер? – Рахмиэл взглянул на него и пододвинул стул. – Садись и рассказывай, кто ты такой и как тебе живется.
Айзик растерянно смотрел на него. «Какое ему дело до того, как я живу, чем занимаюсь?»
– Слушай, расскажи нам о себе, – вмешался в разговор Гдалья. – Ты, кажется, работаешь у Донды батраком?
Айзик пожал плечами.
– Я живу здесь у родственницы, – вспомнив наказ Нехамы, не очень уверенно проговорил он.
– О каком родстве между батраком и хозяином может идти речь? – перебил Айзика Рахмиэл. – Э, да ты, как я вижу, братец мой, совсем отсталый элемент… Ты, видно, не прочь остаться рабом у этих буржуев-эксплуататоров? Они пьют твою кровь, а ты еще поглаживаешь их за это по волчьей шерсти: так, мол, так, сосите еще, сосите досыта. А я буду на вас работать еще усердней, чтобы вы стали еще богаче…
Рахмиэл испытывал истинное наслаждение от того, как ловко все это у него получается. Время от времени он поглядывал на своих соседей – так ли им по душе его речь, как ему самому. Увидев, что они одобрительно кивают головами, он продолжал с еще большим воодушевлением:
– Вот твой хозяин мне приходится родным братом, а твоя хозяйка – невесткой, а мне наплевать на это, я подхожу к вопросу о моих с ними отношениях с классовой точки зрения, сознательно подхожу, значит… Да знаешь ли ты вообще, что такое классовая борьба? А что такое эксплуатация, знаешь? Понимаешь ли ты, что ты батрак и должен быть опорой революции?
Айзик не ждал такого разговора и изумленно смотрел на Рахмиэла.
«Вы только посмотрите на него: видать, такой же бедняк, как я, – удивлялся он, – а поди ж ты – так и чешет. Поди дотянись до него!»
– Да понимаешь ли ты хоть, что у нас пролетарская власть и что мы не можем допустить, чтобы такого бедняка, как ты, эксплуатировал буржуазный класс? – продолжал, немного передохнув, Рахмиэл.
Айзик кивнул головой, и Рахмиэл обрадовался: парень во всем согласен с ним. Но Айзик опять вспомнил просьбу Нехамы и буркнул:
– Я ведь говорил вам, что работаю у родственницы…
