Портье в отеле порекомендовал нам ресторан, расположенный прямо напротив Старого порта. Он сказал, что рестораном владеет его кузен и что он сейчас же позвонит ему, забронирует столик и попросит, чтобы нас обслужили по высшему разряду. Там нас угостят настоящими блюдами традиционной марсельской кухни — в частности, мы непременно должны отведать оладьи из нутовой муки, тосты с тапенадом и, разумеется, буйабес.
Дорога до Chez Papa[3] (так назывался ресторан) пролегала вблизи Ла-Канебьер. Со вчерашнего вечера этот район ничуть не изменился, но враждебным уже не выглядел, а лица его обитателей не казались нам грозными. Возможно, причина заключалась в том, что еще не стемнело и у нас была не только четкая цель, но и подробное описание маршрута. В любом случае, мы не чувствовали себя в опасности и не боялись заблудиться.
Место, где мы вчера наблюдали погоню и арест, сегодня было безлюдным. Я опустил глаза и водил взглядом по мостовой и трамвайным путям, выискивая пятна крови или другие следы произошедшего, но так ничего и не увидел.
По пути я размышлял о том, что, похоже, за целую жизнь ни разу не разговаривал с отцом по-настоящему. Нет, конечно, мы с ним разговаривали, но, если не считать отрезка моего детства, который предшествовал разводу родителей, я всегда ощущал, что мы общаемся через силу, отчужденно, а то и со взаимным снисхождением. В папином поведении я замечал лишь попытки соответствовать стереотипу того, каким должен быть отец.
Когда мы проводили время вместе, он стремился казаться естественным, но у него ничего не получалось. «Будь естественным» — совет парадоксальный и невыполнимый, даже если человеку его дают не окружающие, а он сам.
Полагаю, всякому, кто спросил бы отца, какие у него отношения с единственным сыном, он ответил бы, что с годами между нами воздвиглась глухая стена неприязни. Откуда она взялась и что с ней делать, он не понимал.
Так продолжалось на протяжении многих лет, но я осознал это лишь во время прогулки по Ла-Канебьер к ресторану Chez Papa.
Месье Доминик, кузен нашего портье, встретил нас у входа и проводил за столик у окна, накрытый красно-белой клетчатой скатертью. Оттуда открывался вид на Старый порт, два главных мола и перпендикулярные им деревянные причалы меньшего размера, к которым были пришвартованы сотни различных судов и суденышек. Казалось, мы попали в настоящий лес из такелажа и мачт, сквозь которые просачивались тысячи лучей закатного солнца. В двадцать минут девятого оно скрылось за далекой линией горизонта.
С выбором блюд мы управились в два счета — просто заказали все, что нам порекомендовали, а еще кувшин прованского розового вина.
Когда принесли закуски и вино, папа стал наполнять мой бокал, и я уже решил, что он нальет вина сантиметра на полтора, а сверху добавит воды, как в былые времена, но папа наполнил бокал вином доверху. Затем налил себе, поднес свой бокал к моему, и они отразились один в другом. Мы чокнулись и отпили по глотку. Вино оказалось приятным на вкус, прохладным и обманчиво легким.
Чуть позже, заметив, как я уплетаю буйабес, папа вспомнил, что в детстве я терпеть не мог рыбу, потому что боялся костей, и из рыбных блюд ел исключительно тресковые палочки. Мои прежние представления об отце в очередной раз пошатнулись: выходит, папа не только знал, что я не любил рыбу и предпочитал рыбные палочки, но и помнил об этом столько лет?..
Мы съели все подчистую, осушили кувшин вина, искренне поблагодарили месье Доминика за вкусный ужин и попросили счет. Его нам принесли вместе с печеньем на блюдечке и двумя рюмками бренди — комплиментом от заведения. К этому времени все столики в ресторане уже были заняты, царила расслабленная веселая атмосфера. Казалось, мы переместились в другую эпоху — в шестидесятые или более ранние годы.
Отец огляделся, на его губах заиграла мальчишеская улыбка.
Если бы до этой минуты кто-нибудь попросил меня описать папино лицо, мне пришлось бы непросто. Да, я упомянул бы выдающийся нос, очки, темные глаза и густые седые волосы. Но сказать, что у отца ямочка под подбородком, длинные ресницы и шрам над левой бровью, я бы не смог, потому что никогда их не замечал. Как так вышло, что я никогда их не замечал?
— Откуда у тебя этот шрам? — полюбопытствовал я.
— Который? — отозвался папа. Затем увидел, куда я киваю, и дотронулся до шрама, словно проверяя, на месте ли он. Отхлебнул бренди, закурил и произнес: — Он у меня на память о твоей маме.
— Серьезно? Она что, тебя била?!
Отец расхохотался.
— Нет, конечно! Просто из-за нее меня ударил другой человек, да так сильно, что остался шрам. — Смех уступил место задумчивости. — Давненько я об этом не вспоминал.
— Расскажешь, как все было?
— Расскажу. Ты что-нибудь слышал о голиардах?
