Имя Чистого ни разу еще не всплывало, но наивно было бы полагать, будто Балакин не подозревает, что оно известно Баскову. Однако Басков не желал первым произносить это имя — опять-таки в надежде, что Балакин в конце концов использует оставляемый ему шанс добровольно помочь следствию и тем облегчить не только душу, но, может быть, и будущую свою участь. Если бы он мог признаться этому старому взломщику сейфов в своей симпатии к нему, вызванной еще рассказом Серегина… Да нет, это было бы уж слишком…
Басков, закрыв сейф, сказал Серегину: — Мне на полчасика отлучиться надо, Анатолий Иванович. А вы тут посидите, потолкуйте. Наверное, есть что вспомнить.
— А вот Брысь скажет опять, что психологию разводим, — какой же разговор?
Балакин промолчал, и Басков у него за спиной, уже от двери, весело подмигнул Серегину.
— Я Марату скажу, пусть чайку принесет.
И он оставил Балакина и Серегина с глазу на глаз.
— Серьга, стал быть, — после долгого молчания сказал Балакин, не глядя на Серегина. — А вот как звать вас — хошь убей… Память отшибло.
— А ты меня и тогда не знал, как звать. Это мы с Эсбэ тебя знали.
Балакин посмотрел на него. — На «ты» хочешь? Не брезгуешь?
— Не надо, Брысь. Старые мы уже.
— Я этому молодке говорил, — Балакин кивнул на дверь, — меня еще комары кусают, значит, нестарый. А вы кто же по чину будете, если не секрет?
— Полковник. — Серегин застегнул запонку на рукаве и пригладил волосы ладонью.
— Далеконько разбежались, — сказал Балакин.
Вид у него был очень усталый, и Серегин считал пошлым продолжать разговор в таком невразумительном духе. Не об этом он думал.
— Знаешь, Брысь, — сказал он, сердясь на себя, — я тебя не допрашиваю. — Он тоже кивнул на дверь. — Этот молодка через меня Шальнева опознал, через твою черепашку… Тебе учесть это надо, а вешать на тебя лишнего никто не станет. Сам навешал… Тебе же край. Помоги — легче будет.
— Легче мне не будет, — с усмешкой сказал Балакин — А вас как все же величать прикажете?
— Еще раз прошу, Брысь, не будь клоуном. Зовут меня Анатолий Иванович.
Балакин упер локти в колени, обхватил голову.
— Записывать будешь?
— Я тебя не допрашиваю. — Ну тогда с чего начнем?
— У тебя же все в одной завязке. Из клубка две нитки торчат. Хочешь — с Эсбэ, хочешь — с кассы. — Серегин помолчал и добавил совсем другим голосом, сам удивляясь своему волнению: — Ты ж смотри, как сошлось… Ты нам с Эсбэ татуировку делал, в Испанию бежали…
— Брось, Серьга. Черепашки — это для ваших… как их называют-то?.. Для романтиков. А я не про то… Серегин чувствовал, что невпопад говорит он с Брысем, и взволновался не к месту, но притворяться не мог. Он сказал: — В общем, учти, я про тебя много знаю. Я, например, с Ольгой Шальневой говорил.
При этих словах Балакин словно окаменел. Серегин заметил лишь, как дернулись его пальцы, зарытые в густые еще, темные с проседью волосы. Потом он распрямился, пристально поглядел в глаза Серегину.
— Давно видел? — Голос у него стал совсем тихий. Серегин прикинул.
— Месяц назад.
— И Эсбэ видел? — Вопрос звучал нащупывающе, в нем крылся второй смысл — о времени и месте. Серегин уловил это и ответил так, чтобы стало ясно и невысказанное: — Там же, где и ты. В больнице.
— Значит, не повидал он Ольгу?
Спросив так, Балакин шагнул сразу через много ступенек, и теперь обоим было понятно, что петлять и хитрить дальше ни к чему. Оставалось одно: вернуться назад и пройти по всей лесенке, не пропуская ни одной ступеньки.
— Не доехал, — сказал Серегин. Балакин зло прищурился.
— Чистый сработал… Слыхал про Чистого?
— Как же.
— Взяли его?
На этот вопрос по правилам отвечать бы не полагалось, но у них шло уже не по правилам.
— Пока не взяли, — сказал Серегин.
— Ну лады, Серьга, колюсь я. Ты прав, тут мне край.
Серегин промолчал. Что ему было говорить? Не спугнуть бы того, что зрело в Балакине.
— Так с чего начнем? — спросил Балакин.
— Давай с совхозной кассы.
— Это, Серьга, ближе к концу… Ты вот про Испанию помнишь, потому как черепашку на руке носишь. Полиняла черепашка, а у меня тут, — Балакин положил ладонь на сердце, — у меня вот тут одна метка сидит, не выцветает, не тушью сделано… Ты женатый?
— Дед уже.
— Вот видишь, а меня если какой молокосос старым хреном любя назовет — и тому рад…
— Ты ж не старый — сам говорил.
— Хорохоримся, Серьга. — И без всякого перехода Балакин спросил охрипшим вдруг голосом: — Тебе Ольга много рассказывала?
— Про тебя разговор был. Как чуть не поженились в пятьдесят седьмом.
— И про китобойную флотилию.
— Говорила.
— И про плен и про десять лет?
— Точно.