В новую книгу врача-кардиолога Анны Аксельрод вошли рассказы, в основу которых легли непридуманные события из жизни друзей, коллег и пациентов автора, а также интересные семейные истории. Вчерашние воспоминания героев новелл, переплетаясь с повседневными сегодняшними реалиями, создают неповторимый колорит московского бытия. Тематически рассказы не связаны между собой, но, как бусины, собранные вместе, составляют единое разноцветное ожерелье под названием «жизнь». Все сюжеты, грустные или смешные, почти всегда позитивны и несут в себе одну главную идею – ценность каждого дня, который, непредсказуемо перемешивая наши мысли, поступки и чувства, делает человека пусть не идеальным, но настоящим.
Это мой второй сборник рассказов-новелл, который, как и первый, я сама отношу к жанру «записок на салфетках» за утренней или вечерней чашкой кофе. Он дался мне легче первого – наверное, потому, что нашел свой читательский круг любителей кофе без всяких претензий на серьезное слово «литература». К тому же мне очень нравилось, когда люди, читая некоторые новеллы, громко смеялись.
Я составила сборник по тому же принципу, что и предыдущий: его можно открыть в любом месте и начать чтение в любом порядке. В первый раздел вошли рассказы о том, что происходило сегодня с друзьями, коллегами и пациентами; во втором собраны старые семейные истории, дети, звери и ангелы-хранители. А в третьем представлены рассказы из моего предыдущего сборника «Я здесь живу», и включены они в настоящее издание потому, что мне трудно было с ними расстаться, – эти новеллы по-прежнему мне очень дороги. Написанные несколько лет назад, они рассказывают о том же, о чем и новые: жизнь иногда бывает несправедлива к любому из нас, но она все равно очень хороша.
Вчерашнее рабочее утро легко встроилось в бесконечную осеннюю череду дней без солнца и тепла. Его разрезал телефонный звонок одного из тех самых любимых людей, которые раздаривают жизнь одним лишь звуком своего голоса. Бодрый голос Игоря Лебеденко вернул что-то очень важное в этот день:
– Анютка-Анютка! Слушай, мама Марины Ретинской хочет отдать старое пианино. Я подумал, может, ты захочешь его взять, позвони ей…
Мы с Мариной договорились на сегодня, закончив короткий диалог словами: «Это хороший дореволюционный инструмент, и никто из нас давно на нем не играет».
Маленькое электрическое пианино с наушниками, которое поселилось в коридоре квартиры на Гагаринском три года назад, было удобным и правильным. Примерно так же, как в старых квартирах Москвы иногда странным образом заводятся маленькие электрические самовары, выживая своих длиннотрубых медных пращуров из кладовок.
Когда-то в этой квартире жил его старый деревянный пращур по имени August Forster. Мой прадед подарил его моей бабушке после войны, и Forster кочевал с Бабулей и Дедом из квартиры в квартиру. Forster пережил прадеда, и на его пюпитре мне выставляли вальсы Шопена, которые в детстве не приносили ничего, кроме огорчения: Третий, Седьмой и Десятый мне никогда не давались. И однажды я опозорилась перед нашим дальним родственником Мишей Кржижановским, потому что вальсы громко не удались при семейном прослушивании.
Через много лет не стало Бабули, и за настройкой нашего старого Forster’а мы почти перестали следить. В жизни поселилась суета и много важных дел вперемешку между домом и работой.
Однажды Дед, деловито бегущий за дешевым кефиром по пешеходному переходу на Пречистенке, не разошелся с троллейбусом. Так к череде важных дел прибавилось
– Вы сами врач и понимаете, что в девяносто пять лет его шансы невелики. А умирать лучше дома.
– Когда я могу забрать его?
– Когда хотите, в любое время.
Дед вернулся домой, не просыпаясь, и про воду в деке нашего Forstera уже никто не вспоминал. Через две недели вопреки всем уверенным прогнозам он начал узнавать нас и различать сиделок по именам. Он потихоньку становился прежним Дедом, начал перечитывать библиотеку, но для оплаты сиделок квартиру на Гагаринском пришлось сдать и снять меньшую в другом районе. Так началась другая жизнь, в которой следом за Дедом в съемную квартиру покорно двинулись библиотека, старый секретер, буфет и деревянный пращур по имени Forster. Он совсем расстроился, и у него стала западать одна клавиша в первой октаве.
Дед прожил долгих восемь лет, из которых шесть лет прошли бок о бок с Forster’ом. Потом квартиру снова пришлось сменить, и нам не удалось разместить деревянного пращура в маленькой однушке. Я отдала Forster своему родственнику-реставратору и знаю, что он был идеально сделан и продан одной талантливой девочке в постоянное музыкальное услужение.
Я получила процент с продажи, когда совсем уже не вспоминала о нем. Мне было очень грустно, и на эти деньги я купила электрическое пианино правильных размеров, наушники и маленький табурет. Теперь оно рокируется с искусственной голландской елкой раз в году, с наушниками может не нарушать тишины, не имеет деки и никогда не нуждается в настройке …
Марина продиктовала адрес: ее мама жила на улице Кржижановского, и я поняла, что пропала. Потому что такие совпадения бывают очень редко.
В хрущевке стояло старое дореволюционное пианино Shmidt & Wegener, пережившее, наверное, много больших хозяйских надежд. Я рассеянно слушала Инну Ивановну, наигрывая этюд Гедике:
