Мы шли по Грибоедова, в конце его. Я вспомнил, как давно был в одной из этих парадных. Мне показали четырех девушек, мамка, как и водится, тучная южная женщина, разозлилась, когда я ей сказал, что нет – ни одна из них. Я бы не сказал, что мне и вправду не понравилась ни одна из девушек, просто я понял, что не моё это – нет! Мамка поливала меня словесной грязью, большая часть которой мне даже была непонятной, а потом, когда я решил спасаться бегством и стал спускаться через одну ступеньку, ненавидя свои слишком короткие ноги и себя в целом, она сверху на лестнице облила меня чем-то из ведра. Надеюсь, это была просто вода, но я даже не помню. Мне было все равно тогда, я как не я дошел пару кварталов до машины, сел и поехал, первые полчаса не понимая, куда еду. Я впервые решил рассказать другу эту историю. Мне показалось, что он хотел посмеяться, но из чувства такта не сделал этого. Хотя я посмеялся бы вместе с ним. Погода была прекрасная, природа нас балует в последнее время. Уже темно, но пришел не ночной холод, а пока лишь легкая свежесть, приятная и убаюкивающая. Мы решили поставить жирную точку в нашем мини-отпуске и пошли искать винный магазин. Это был отпуск вина, разного, не всегда хорошего. Тут много КиБ – чего сопротивляться?! Взяли бутылку и поехали к другу. Там он достал обязательный его атрибут охуенного вечера – небольшую советскую металлическую елочку со свечками. Верх её крутился, движимый поднимающимся нагретым воздухом и гремел подвешенными листиками. Мы довольно быстро накидались. Были попытки поговорить о вечном, но они скатывались в размышления о всякой требухе. Но было и так душевно. Нас развезло, казалось, ни сколько от вина, сколько от дороги из Пскова. Я решил, что пора и честь знать и полез в телефон заказать такси. Поняв, что что-то дорого, я сказал – в жопу, доеду на веле. Друг не сильно меня отговаривал. – Да тут ехать 15 минут – с этими словами я натянул всё, что у меня было, так как внезапно питерская погода решила высказаться, и вышел на сильно посвежевший воздух. После теплой нагретой елочкой и вином квартиры на улице мне показалось холодно как в аду, в глубоком северном аду. Пятнадцать минут растянулись в час или два. Я не умею ездить без рук, поэтому одна постоянно мерзла, пока другая грелась в кармане. Вместо бодрости была какая-то грань между сознанием и сном. Я ехал почти с закрытыми глазами вдоль какого-то ржавого леса как в зоне отчуждения. Впереди было два гребанных моста с крутыми подъемами, сразу нареченных мной в венецианском стиле Ponte dei Sospiri – Мост вздохов. Я точно сдохну не доехав. Вот такая вот гребанная Венеция. Еще из-за ветра в мои уши как будто вколачивали гвозди всю дорогу. На самом деле, я не помню, как добрался. Помню уже утро. Я дома и совсем близко к ней, к дому, над которым пролетают самолеты.
Я привез Ире из Пскова плитку Фазера с фундуком. Вручил ей, прикрыв словами благодарности, что помогла с отчетом. Между строк сочилась моя любовь, сокровенная и цельная как фундук. Только ей одной, специально чтобы никто больше не видел. Ира же не нашла ничего лучше, как вспороть обертку, раскрыть сверкающую нагую фольгу и выставить жертвоприношением на наш бухгалтерский алтарь, чтобы все распробовали мою какао-бобовую кровь, смеясь и жалуясь на хуевую питерскую погоду в это утро, рассказывая, как ветер вырвал зонт и как автобус облил водой из лужи. Потом зашел тот чувак из другого отдела, который, кажется, лапал мою Иру у туалета, и со словами – а что это у вас тут – отломил кусок моей к Ире любви своей мускулистой лапой. Глупое я создание. Ненавижу, всегда выходит так, как было тогда в детстве на Вербное воскресение. Я не заметил, что загулял со своими друзьями, но ведь не было поздно. Я с какой-то детской нежностью нарвал вербы маме и отправился домой. Открыв дверь, я наткнулся на желчный светящийся в темноте прихожей силуэт матери, которая принялась на меня истошно кричать. Я тогда не понял, заметила ли она, что я держу вербу, сорванную специально для нее. Это все, о чем я тогда думал. Заметила ли?!! Главное, чтобы не заметила. Обосранный и облитый гневом, спрятав эту вербу за свои маленькие ножки, я попятился назад вниз, чтобы избавиться от букета, попятился, не оборачиваясь, утыкаясь взглядом в желчный силуэт, чтобы зверь не накинулся и не разорвал нелепые обнаженные чувства, спрятанные за худыми детскими ножками.
