Огромная хрустальная люстра закачалась. Я услышал топот сверху и посмотрел на прекрасную амазонку Леру, а потом на припаркованные Фантомы за окном стеклами в пол. Там снаружи снег разыгрался ни на шутку, безжалостно уничтожал мои сметенные следы. Фонари все так же безучастно эманировали свет. Деревья парка собирали снег по крупицам пока не образовали горные пики. В огромной комнате с лепнинами на огромном пустом столе стояли два бокала. Они сверкали идеальной чистотой, хотя и я и Лера уже пригубили вина. Я не сразу заметил отсутствие паутинок от наших губ на хрустале. Стерильность этой комнаты меня испугала, и я кажется задрожал. Лера подошла и обняла меня, нежно, как ребенка. Я задрожал еще сильнее, пока дрожь не превратилась в конвульсии всего тела и, достигнув горного пика, внезапно резко стихла. Тепло. Сладкий запах амазонки. Слишком идеальный, но и этого мне оказалось достаточным. После этой осени мой организм легко обмануть, сымитировав любовь, пусть и неумело.
Топот сверху продолжился, и люстра снова закачалась. Амазонка заговорила, ее нежный голос превратился в жалобную прекрасную песню. «Да, я ходила ругалась, сначала не открывали, потом я ждала, металась, просыпалась ночью. Через несколько дней я поняла, что это через этаж шумят. Представляете, какая здесь слышимость! Вчера мне сказали, что ребенок заболел и бегает, и ничего не сделаешь. Сказали, что завтра ребенок пойдёт в детский сад. Но сегодня опять шум весь день. Я как крыса в трюме корабля, здесь, на Депутатской улице. С ума сойти. Мне кажется, я и схожу. Я оказалась как один воин в поле. Никто не замечает шума!!! Сосед сверху встает в пять утра, я тоже слышу его шаги, и уезжает на работу. Наверное, рабочий в первую утреннюю смену. Он приходит вечером без сил и сразу отключается. Что ему этот топот? А мне приходится страдать. Одной…» Она выпалила это и вновь замолчала, тяжело дыша. Ее домашнее тепло, ее пряный прекрасный аромат окутал меня, когда я обнял ее у гигантского окна стеклами в пол. – Я вас хорошо понимаю, – сочувствующе произнес я и стянул с ее широких бедер черные трусики, на небе дорогого хлопка которых я заметил вытянутое благоухающее созвездие, которое мерцало и означало желание, которое говорило любовь, которое было точно не искусственный интеллект. Которое было настоящей жизнью. Наши зашуганные тела слились под раскачивающейся люстрой, и она крепко сжала мою руку на своем теплом как существование бедре.
Я рассказал ей про мою осень, и мы пошли в ресторан «Марсельеза» любоваться снежными горными пиками в ЦПКиО имени Кирова.
Я в Смоленске. После долгого молчания тиндер звякнул. И вот я в Смоленске. Как так произошло? Я больше не задаю таких вопросов. В них нет смысла, как и во всем вокруг. Я больше не вижу границ.
Я в шерстяном свитере, который связала мама. Светло-голубой с узорами. Ему 20 лет, когда-то его носил мой брат. А теперь – я. Открыты все окна, а там – кружит снег, сигающий с крыш, играя в метель. Этот запах не выветрить, и страшно болит голова. Видны окна напротив. Зажегся свет и вышел мужик в трусах. На кухню. Я очень огорчен, что это не девушка. Домашняя, цветущая, с благоухающей сочной пиздой, в которую можно зарыться и не стать обратно. Мне неловко. Но чего таить, каждый нормальный человек подумает о сочной женской уютной пизде, если увидит сраного мужика в трусах в окне. Я не понимаю, зачем он там появился, и виню во всем судьбу. Запах курева, хвойного режущего ароматизатора и сырой тряпки от постельного белья с монограммой LV. Потрепанная Книга Соломона на облезлом столике с пятном от пиваса. Прошлые жильцы вызывали демонов хмельными и табачными ароматами, терзали их своей филистерской тупостью под СашуТаню. Шум, неумеренность, непотребство и гниль. Пидарасы. Укутавшись, смотрю в открытое окно на кружащий снег. Я так делал в детстве. И снова мысли зароились. Я нормальный, блядь! Жду звонка. Мама, там далеко вяжет мне еще один свитер на 23 февраля. Защитнику отечества. Чтобы защищал отечество. Ее старые руки, но еще не потускневшие глаза, вяжут петельку за петелькой тепло. Мамы не станет, тепло останется, будет напоминать о себе колющей частичкой вечности, продлевая свое существование. Мама продлевает свое существование тоненьким весенним ручейком в надежде на великие судьбоносные реки. Хочет уберечь отпрыска от всех возможных опасностей и жизненных перипетий. За окном снег. И здесь, и у мамы. А я лежу, укутавшись, дышу и ничего не понимаю.
