(Как и все, произнесенное до этого момента, история с работой – чистейшей воды вымысел, но если уж нести пургу, то оставаться верным себе до конца.)
– Спокойной ночи, Шмерц. Я люблю тебя.
(О, нет, только не это!!!)
– Спи, Пьюр, спи спокойно.
Молчание. В полной прострации я лежу и глажу Пьюрити по длинным черным волосам до тех пор, пока дыхание ее не становится глубоким и мерным. Интересно, что она подумала, когда я проигнорировал обращенную ко мне последнюю фразу? А может, моя пассия вообще не обратила на это внимания по причине усталости? Ну уж нет, такие вещи замечаются всегда, особенно если учесть, что еще несколько недель назад я имел склонность отвечать на подобные реплики. Впрочем, возможно это и к лучшему. Если все так пойдет и дальше, то она сама проявит инициативу к разрыву и мне не придется корячиться в поисках объяснений. Только вот как мне дотерпеть до этого момента?
Утомленная Пьюрити тихо посапывает, погруженная в блаженное состояние сна. Очень аккуратно, чтобы не разбудить ее, я встаю с кровати и иду в кухню. Там, не включая света, нашариваю в баре недопитую бутылку коньяка, наполняю светло-коричневой жидкостью фужер до краев и опрокидываю себе в рот. Следом тут же отправляется посыпанный сахаром кусок лимона – все как в лучших домах Европы.
Наутро мне придется расплачиваться за эти излишества мучительной головной болью, но сие сейчас меня совершенно не заботит. Можете говорить, что угодно, но на данный момент я хочу только одного – компенсировать всю омерзительность пережитой ночи несколькими минутами алкогольной эйфории перед сном. Что ж, искомый эффект не заставляет себя долго ждать. Коньяк так резко вдруг бьет в голову, что от неожиданности меня бросает на подоконник, за который я едва успеваю ухватиться руками, чтобы не высадить окно. За ним, кстати, начинается рассвет. Хмурое небо все обложено тучами, листья деревьев колышутся под порывами ветра, и это немного успокаивает меня. Во всяком случае, когда через энное количество времени я соберусь домой, мне не будет портить дорогу до отвращения надоевшее солнце.
Бдение у окна длится недолго, и вскоре мое полупогруженное в сон тело возвращается в кровать, где мирно почивает ни о чем не подозревающая Пьюрити. Я ложусь рядом, бросаю на нее взгляд и спрашиваю себя, что эта молодая, симпатичная женщина с двумя высшими образованиями и престижной работой могла во мне найти? Допустим, все произошло от одиночества, потом, как следствие, возникла привязанность, и в один прекрасный момент она поняла, что уже не может обойтись без наших встреч. Но куда же, позвольте спросить, делись вся ее неприступность, загадочность, в конце концов шарм? Ну, не хочу, не хочу я видеть рядом с собой ласкового котенка, который станет смотреть мне в рот и восхищаться любым моим жестом. И я знаю, что с каждым днем, проведенным с ней, буду все чаще и чаще вспоминать о первых, полных эйфории неделях совместной жизни, когда мы, как нам тогда казалось, противостояли всему окружающему миру.
Все это понятно, но в таком случае выходит, что я начинаю противоречить сам себе. Еще вчера, помнится, я мечтал о стабильности, сегодня же мне необходим фейерверк. Где здесь логика?
А нет ее и в помине, нет и не будет, есть лишь одна непреложная данность, и заключается она в том, что рано или поздно эгоизм и инертность окончательно меня погубят.
Последняя сентенция наводит на мысль, что я слишком уж стройно рассуждаю для человека, выпившего такое количество алкоголя за последние сутки. Пытаясь найти правдоподобное объяснение этому парадоксу, я до невероятной степени напрягаю мозг и… без всякого перехода проваливаюсь в черную бездну, милосердно избавляющую меня от необходимости дальнейших размышлений.
“Всеволод Николаевич Победин ненавидел запах камфарного масла. В его сознании он стойко ассоциировался с их комнатой в коммуне окнами во двор, парализованной бабкой, вопящей и мечущейся на постели, в то время как измученная мать пытается наложить это самое масло на старухины пролежни, и чувством дикой, нерассуждающей ненависти, поднимавшейся в груди семнадцатилетнего Севы. В такие моменты, когда крики паралитички выдергивали его из постели в четыре утра, под веками, казалось, скрипел песок, а через несколько часов начинался очередной рабочий день в любимом вузе, Победин был способен на все.
