Он дрожал от яростного возбуждения. Убийца брата — вот он, совсем рядом, сам пришел к нему, мстителю! Незачем теперь Усмон Азизу уповать на ожидающий всех неверных Страшный суд и откладывать день мести; теперь он сам свершит правосудие и, если поможет ему бог, накинет веревку на нечестивца, поправшего мусульманство, и мучительной казни предаст его! Ах, это была бы великая удача — взять живым того, кто оборвал жизнь брата.
Ударившись о камень совсем рядом с его ногами, отвратительно взвизгнула пуля. Это стрелял Мурод, перебежавший влево и залегший в траву напротив пролома в стене загона. «Он и меня хочет убить, проклятый», — сплюнув, подумал Усмон Азиз и, не в силах более хранить молчание, закричал:
— Эй, низкий родом! Узнаешь меня?! Посмотри, узнай — я Усмон Азиз из Нилу, брат того самого мулло Сулаймона, которого ты убил девять лет назад на дехнавской дороге. Узнал меня, грязный раб?! Все девять лет я жаждал твоей крови. Бог сегодня услышал мою мольбу. Ты понял?
Мурод ответил сначала выстрелом, а затем и словами:
— Из какой могилы тебя принесло сюда, бродячий пес?
— Отомстить тебе я бы и в самом деле встал из могилы! Тебе — убийце! Тебе — поганому! Тебе — человеку без веры! — кричал Усмон Азиз и всякий раз нажимал курок своего маузера.
— Эй, Усмонбай! — подал голос Анвар. — Отомсти и мне, твоему вчерашнему слуге Анвару Шермалику. Мурод! — окликнул он потом друга. — Вот встреча-то!
Мурод не отрывался от прицела — выбирал миг, чтобы отправить Усмон Азиза вслед за мулло Сулаймоном.
— Странная штука — судьба! — после недолгого молчания подал голос Усмон Азиз. — Один — убийца моего брата… Другой — сирота, сгребавший крошки с моего дастархана, — при этих словах, выставив руку с маузером из-за стены, он выстрелил в Анвара. — Зачем тебе оружие, сын Шермалика? Блюдолизом неверных стал? Странная штука — судьба! — повторил он, быстро перезаряжая маузер.
— Не судьба нас свела, а твои грязные дела! — крикнул Анвар.
Мурод его поддержал:
— Твой гнет, бай, и то унижение, которое терпели от тебя бедняки!
— Ты, проклятый богом, хоть раз мой гнет испытал?! Тебя, дитя блуда, я унизил хоть раз?! — вскричал Усмон Азиз.
— Все вы, богачи, из одной могилы…
— А вы, бесштанные босяки, — из другой. И сегодня, да соизволит бог, туда и отправитесь!
— Еще неизвестно, кто раньше там будет.
— Известно, грязный кузнец, известно! Коли ты мужчина, давай сойдемся в открытом поле! Хочешь — на пистолетах, хочешь — на саблях. Пешим желаешь, будем пешими биться, конным — конными. Я готов. Выходи!
— Лучше сдавайся, бай, — сказал Анвар. — Подумай о жене, о детях. Ты и сам еще молод.
— Как я сдамся, ты во сне увидишь. Вас, скотов, по-моему, трое осталось. И нас тоже трое. Если душа в пятки не ушла — выходите лицом к лицу!
Мурод засмеялся:
— Это ты, как овца, сидишь в загоне! Выходи — я согласен.
— Слушаюсь и повинуюсь! — усмехнулся Усмон Азиз и тихо, почти шепотом, приказал Гуломхусайну: — Вон тот… помоложе… в кожанке… сирота у моих дверей… он мне живым нужен. Обязательно. — И, подождав, пока Гуломхусайн подползет к выходу из загона, сделал несколько быстрых шагов в другую сторону и прокричал с издевкой: — Мы идем! Встречайте!
— Сдался бы лучше, — посоветовал Мурод.
— Ты о себе позаботься, нечисть! О себе позаботься и выходи — один на один.
Он остановился у края стены и, пригнувшись, несколько раз выстрелил. Гуломхусайн замер поодаль и, прижавшись к стене, неотрывно следил за Анваром, выбирал момент, чтобы удачным выстрелом угодить ему в ногу или руку, а потом, в два-три прыжка оказавшись с ним рядом, обезоружить. За кошарой тревожно ржали кони, визжали пули и хрипло, яростно кричал Усмон Азиз:
— Выходи, проклятый! Не липни к стене… Выходи! Вот оно, поле!
Мурод вышел.
— Вот я!
Со вскинутым наганом в руке крепко стоял он на слегка расставленных ногах — высокий, с широкой грудью и ясным взглядом. Губы его были плотно сжаты, и карие глаза пристально смотрели туда, откуда должен был показаться Усмон Азиз.
— Вот я, — повторил Мурод.
Его спокойная уверенность яростью отозвалась а сердце Усмон Азиза.
— Знаешь, из-за кого будешь убит? — произнес он, шагнул из-за стены навстречу Муроду и выстрелил. — Из-за брата моего!
Почти в то же самое время выстрелил и Мурод. Но, должно быть, на какую-то долю секунды опередил его Усмон Азиз — ибо наган выпал из руки Мурода, он качнулся и рухнул лицом вниз.
И в тот же миг — миг, когда в нем угасло дыхание и он почувствовал смерть, огонь полыхнул перед ним, выхватывая из тьмы лицо сына. Сын стоял на какой-то высокой вершине и сверху вниз смотрел на отца, на Мурода, сраженного пулей и лежащего на еще влажной после недавнего дождя траве. Огонь пылал теперь повсюду, и в этом огне, в этом бушующем пламени, будто орел-перволеток, парил его единственный сын, его дитя, его надежда и гордость. Чудесным образом огонь щадил сына, не прикасаясь даже к краю его одежды, — но в смертельной тоске Мурод все равно кричал ему: вернись! вернись! иначе погибнешь, как я! Ах, если бы он мог подняться и махнуть сыну рукой… Но тело уже не повиновалось ему. Западня, подумал он.
