Но сон всё не шёл, и я подумал, что уснуть мне поможет музыка, поэтому вставил в CD-плеер у изголовья один из непроданных дисков, альбом Please Мr. Lostman[9], и надел наушники. У меня есть теория, что человек, который слушает Please Mr. Lostman, когда не может заснуть, неспособен на нормальную жизнь. Наверно, я слишком потакал себе, ища утешения в музыке всякий раз, когда мир меня отталкивал.
Возможно, сейчас приходится за это расплачиваться.
Наутро дождь не прекратился; он лил с такой силой, что послужил отговоркой не приступать к делу сразу после пробуждения. В итоге я спокойно обдумал дальнейший план действий.
Когда я разглядывал свой список предсмертных дел, подошла Мияги и спросила:
— Чем займётесь сегодня?
Я уже привык, что слышу от неё только плохие новости, и приготовился к очередной порции неприятной правды, твёрдо решив не поддаваться унынию, но продолжения не последовало. Мияги просто молча смотрела на мой список — похоже, спросила она без какого-либо умысла.
Я невольно задержал на ней взгляд.
Ещё при первой встрече я отметил, что она симпатичная.
Нет, буду честным: если говорить о внешности, именно такие девушки мне и нравились.
Холодный взгляд, печально изогнутые брови, резко очерченная линия рта, аккуратная головка, мягкие волосы, чуткие гибкие пальцы, худые белые ноги — перечислять можно было очень долго.
Вот почему с тех пор, как она появилась в моей квартире, я чувствовал себя скованным по рукам и ногам. При идеальной девушке и зевнуть-то было неловко, поэтому я старался контролировать свою мимику и даже дышать стал будто бы ровнее.
Окажись наблюдатель её полной противоположностью — скажем, нечистоплотным мужчиной средних лет, — я мог бы расслабиться и думать только о том, чего хочу. Но рядом с Мияги отчего-то становилось стыдно за свои извращённые желания и жалкие мечты.
— Это, конечно, только моё мнение... — проговорила Мияги. — Но неужели вы хотите выполнить то, что в списке?
— Так я же его составил.
— Понимаете... Мне почему-то кажется, что это больше похоже на список дел, которые кто-то другой должен выполнить перед смертью.
— Тоже вероятно, — согласился я. — Если честно, может, я вообще перед смертью делать ничего не хочу. Но и сидеть сложа руки нельзя, так хоть последую чьему-то примеру.
— А я думаю, что вы всё же могли бы прислушаться к себе, — глубокомысленно заключила Мияги и вернулась в свой угол.
Этим утром я пришёл к выводу, что нужно принять свои извращённые желания и жалкие мечты. Провести последние три месяца в согласии с собственными инстинктами, стать грубее и бесцеремоннее, если потребуется. Да и зачем себя сдерживать, если ясно, что мне уже нечего терять.
Я ещё раз посмотрел на список предсмертных дел и решительно нажал кнопку вызова на телефоне.
На этот раз трубку взяли через пару гудков.
Я вышел из дома с зонтиком, но дождь прекратился, стоило мне сойти на нужной станции, и это событие прямо-таки явилось символом моего невезения. На небе не осталось ни облачка — трудно поверить, что совсем недавно лило как из ведра, и зонт в моих руках казался совершенно неуместным. Ещё бы коньки захватил.
Мокрая дорога сверкала на солнце. Я решил спрятаться от жары внутри станции, но в помещении оказалось не намного прохладнее.
В кои-то веки довелось проехаться на поезде. Я зашёл в комнату ожидания, купил колу в автомате возле мусорки, сел на скамейку и осушил банку в три глотка. Мияги взяла минеральную воду и пила медленно, закрыв глаза.
Через окно виднелось небо с бледной радугой.
А я и забыл, что на свете бывает радуга. Помнил, что это за явление, условия, при которых можно его наблюдать, а также какое впечатление оно производит на людей, но нечто более явное и обыденное — сам факт его существования — оказалось, совсем вылетело у меня из памяти.
Я по-новому посмотрел на радугу и будто впервые увидел её по-настоящему. Огромная арка, протянувшаяся через небо, переливалась пятью цветами — не хватало ещё двух. Красный, жёлтый, зелёный, голубой, фиолетовый. Я представил палитру всех цветов радуги, пытаясь понять, какие же цвета пропущены. Недоставало синего с оранжевым.
— Да, смотрите хорошенько, — заговорила рядом Мияги. — Возможно, это последняя радуга в вашей жизни.
— Ага, — кивнул я. Добавлю, что, скорее всего, и в комнате ожидания я сижу в последний раз, и колы больше никогда не выпью, и шанса выбросить пустую банку уже не представится.
Я размахнулся и кинул свою банку из-под колы в голубой мусорный ящик. Жестянка приземлилась на кучу других банок, звякнув на всю комнату.
— Всё может случиться в последний раз. Но ведь так было всегда, ещё до того, как я продал свою жизнь.
Тем не менее слова Мияги пробудили во мне тревогу.
Я не переживал из-за радуги, комнаты ожидания или пустых банок из-под колы. Но сколько же дисков я успею послушать, сколько успею прочитать книг до того, как умру? Сколько сигарет выкурю?
Эта мысль меня напугала.
Со смертью человек лишается всех занятий.
