Понятно, что масштаб проблемы и принимаемые советской властью меры были несоизмеримы. Однако революционерке Энтиной предпринятая акция представлялась весьма и весьма успешной. «О, сколько мы достигли в эту неделю, какого сближения с крестьянами, как поняли друг друга!» – восклицала она. Александра Львовна, услышав столь оптимистичное заявление, сделала в дневнике важную помету: «Да, товарищ Энтина хочет в течение недели понять крестьянина. А может быть, и научить его чему-то. Она еще не знает, что крестьянство – серый, темный мужик – вскормило, вспоило и продолжает кормить и поить ее, товарища Энтину, она еще не знает, что мужик есть наша основа, наша сила, наша надежда… И что не ей, безграмотной узколобой евреечке, учить его… Бедная Энтина!»[1044] Во время встреч с большевичкой Энтиной поднималась и тема революционного насилия.
Еще в 1886 году американский журналист Дж. Кеннан поведал Л. Н. Толстому об ужасах, имевших место в сибирской ссылке и на каторге: после увиденного в Сибири прежде лояльный к российской власти журналист встал на сторону революционеров. «Наконец я спросил его, – вспоминал Кеннан, – не считает ли он, что сопротивление такому притеснению оправданно». Толстой ответил: «Это зависит от того, что понимать под сопротивлением. Если вы имеете в виду убеждение, спор, протест, я отвечу – да. Если вы имеете в виду насилие – нет. Я не думаю, что насильственное противление злу насилием оправданно при любых обстоятельствах 〈…〉 Я не сомневаюсь, – сказал он, – что мужество и сила этих людей поистине героические, но методы их неразумные, и я не могу сочувствовать им»[1045].
Революционные методы борьбы с властью были неприемлемы для Л. Н. Толстого: «Не только русское, но всякое правительство я считаю сложным, освященным преданием и обычаем учреждением для совершения посредством насилия безнаказанно самых ужасных преступлений, убийств, ограблений, спаивания, одурения, развращения, эксплуатации народа богатыми и властвующими; и потому полагаю, что все усилия людей, желающих улучшить общественную жизнь, должны быть направлены на освобождение себя от правительств, зло и, главное, ненужность которых становятся в наше время все более и более очевидными. Достигается, по моему мнению, эта цель одним, только
Статья Л. Н. Толстого «Об общественном движении в России» (1905) заканчивается следующей мыслью: «Да, все дело в том, что есть что-то, что разобщает людей, и что нет связи между людьми. Все дело в том, чтобы устранить то, что разобщает людей, и поставить на это место то, что соединяет их. Разобщает же людей
Лев Толстой, автор романа «Воскресение», обладал редким историческим чутьем, у него был живой интерес к обновляющейся жизни России конца XIX века. Нарастающие революционные настроения были одной из важных ее примет. И в своем последнем романе Толстой создал образы революционеров. У писателя не было однозначного отношения к грядущим переменам, масштаб которых он предвидел, его мысли о революционерах были глубоки и проницательны и не утратили этого качества до сегодняшнего дня.
В романе «Воскресение» революционер Крыльцов заявляет, размышляя о средствах борьбы с угнетателями:
«Мы спорим, что лучше, – злобно хмурясь, сказал он, – прежде образовать народ, а потом изменить формы жизни, или прежде изменить формы жизни, и потом – как бороться: мирной пропагандой, террором? Спорим, да. А они (угнетатели, защитники царского режима. –
– Да ведь они тоже люди, – сказал Нехлюдов.
– Нет, это не люди, – те, которые могут делать то, что они делают… Нет, вот, говорят, бомбы выдумали и баллоны. Да, подняться на баллоне и посыпать их, как клопов, бомбами, пока выведутся…»[1048]
