«Думаю, что ни в одной стране люди не работают с такой безудержной, бескорыстной страстью, как в России. После революции это свойство русской интеллигенции еще усилилось. Только благодаря оставшейся в России интеллигенции не погибла русская культура: уцелели кое-какие традиции, сохранились некоторые памятники искусства и старины, существуют еще научные труды, литературные изыскания.
Чем объяснить эту страсть к работе? Массовым гипнозом? Инстинктивным желанием противопоставить творчество большевистскому разрушению? Или просто чувством самосохранения, боязнью остановиться, подумать, осознать? Может быть, в этом и кроется главная причина этой неустанной деятельности? Можно ли делать, дышать, жить, если вдруг поймешь, что вся твоя работа – только вода на большевистское мельничное колесо, что лишь туже затягивается петля на шее народа и что то, что ты сегодня спас, завтра разрушится?
Для того чтобы так работать – надо или быть героями, или не думать»[1223].
Александра Львовна, отдавая все силы школе, видела, что крестьяне без особого желания отпускали туда детей. Позднее она поняла причину: «Может быть, крестьяне чувствовали то, что мне и в голову тогда не приходило: что школа оторвет от них ребят, воспитает новых, чуждых семье людей»[1224].
Вспоминала о смешных случаях. Как-то ученик на вопрос о том, кто такие большевики Ленин и Троцкий, мгновенно отреагировал частушкой:
Слушатели громко хохотали.
О дальнейшем в истории школьного дела А. Л. Толстая писала: «Осенью 1923 года Еврейско-американское общество через своего представителя г-на Розена пожертвовала 10 000 рублей на первые 4 класса нашей будущей девятилетки. Старшие классы продолжали обучаться в деревенской избе. В то же самое время мы получили от советского правительства первое ассигнование на школу-памятник»[1226]. Еще Александре Львовне удалось организовать амбулаторию, четыре детских сада, решить штатный вопрос (участковым врачом стала М. А. Саввиных-Абакумова, с которой Александру связывали военные воспоминания). Перечисление общественно-полезных дел, осуществляемых дочерью Толстого, можно продолжать.
Все начинания А. Л. Толстой поддерживали центральные органы власти, местные же, тульские, начальники были глубоко раздражены успешным ходом дел в Ясной Поляне. Ими была развернута настоящая травля. Особенно усердствовал заведующий Тульской совпартшколой[1227] Чернявский. На Ясную Поляну посыпались ревизии одна за другой. 20 апреля 1924 года в тульской газете «Коммунар»[1228] вышла в свет статья «Старые замашки уцелели». Автор публикации, некто В. Горемыка, писал: «Бывшая усадьба Л. Н. Толстого Ясная Поляна в настоящее время превратилась в теплое гнездышко для разных „бывших людей“. 〈…〉 Во главе этой компании стоит Александра Львовна Толстая». Автор был уверен, что не мешало бы «осадить всплывшие наверх старые барские нравы»[1229].
Александра Толстая ответила письмом в газету «Коммунар», указав, что с осени 1923 года в Ясной Поляне было проведено четыре ревизии, которые основательно обследовали работу администрации и рядовых служащих. Статью завершила приглашением в Ясную Поляну, с тем чтобы любой приехавший мог на месте изучить проведенную работу.
Т. Л. Сухотина отреагировала на следующую публикацию в тульской газете «Коммунар», озаглавленную «Тайна яснополянского двора» и перепечатанную в центральной газете «Правда» под названием «В Ясной Поляне». Она обратилась с письмом к редактору «Правды» Н. И. Бухарину, встав на защиту якобы барствующих Толстых и их близких, а также сестры Александры[1230]. Татьяна Львовна была встревожена из-за газетной шумихи и попросила младшую сестру прислушаться к ней и критически взглянуть на свою деятельность во избежание подобных ситуаций в будущем. Т. Л. Сухотина писала:
«Ты никогда не следовала моим советам и с презрением относишься к моим административным способностям, что, к сожалению, ты не раз высказывала именно тем, кому этого не следовало слышать. Но не в этом дело. Ты совершенно права в том, что я плохой администратор. Но я в вопросах принципиальных неплохой судья. И если ты постараешься вспомнить: ни разу я не давала совета, который был бы ошибочен в делах принципиальных.
Так же и со школой: вся эта затея – печальная ошибка. Можно только делать то дело, которому вполне сочувствуешь. Ты как-то обмолвилась, что ты три года работала „по-большевистски“. Тем хуже. Ты не можешь работать по-большевистски. И это прекрасно знает наше правительство. Поэтому, если ты затеяла их дело, вполне понятно, что они хотят взять его в свои руки, находя, что они его сделают лучше. 〈…〉 Надо делать дело, которое только ты можешь делать. Ты скажешь, что нападки не из-за школы одной. Да, но чем менее уязвимых мест, тем лучше»[1231].
