Три дочери Льва Толстого полностью

Тем не менее это мало что изменило в яснополянской ситуации, раздумья графини о смерти и ее желание смерти были постоянными в то время. 19 июля она записала в дневнике: «Ездила купаться, и мне стало хуже. Уходила вода из Воронки – как моя жизнь, и пока утопиться в ней трудно; ездила главное, чтоб примериться, на сколько можно углубиться в воде Воронки»[620]. Если бы ей удалось осуществить самоубийство, то трудно представить, что было бы суждено пережить Толстому. Софья Андреевна видела себя мученицей и именно такой хотела бы предстать перед миром, вместе с тем ее отчаяние было опустошающим и безмерным.

Образ Черткова в дневниковых записях самой Софьи Андреевны и в ее устных отзывах, относящихся к лету и осени 1910 года, был неизменным: близкий друг и единомышленник Льва Толстого представал в них человеком грубым и глупым, идолом и злым фарисеем, сатаной или дьяволом. Жгучая ненависть к Черткову стала в те месяцы причиной безумных поступков Софьи Андреевны, а неустанная борьба с ним – ее основной целью и болезненной идеей фикс.

При появлении Черткова в яснополянском доме она испытывала крайнее нервное напряжение. Доходило до того, что графиня подслушивала разговоры Толстого с ним, притаившись на балконе яснополянского дома. Своего мужа, Черткова и дочь Сашу то и дело подозревала в заговорах против себя. Иногда Софья Андреевна бесцеремонно вмешивалась в разговоры Толстого с гостями и бестактно вела себя с Чертковым, а затем, по существу, запретила мужу встречаться с ним.

В своей борьбе с Чертковым Софья Андреевна не останавливалась ни перед чем. С гостями Ясной Поляны и с живущими в доме она неустанно делилась своим предположением об особого рода влечении Льва Толстого к Черткову. Было ли это проявлением болезненно-истерического ее состояния либо намеренным решением грязной сплетней наносить удары по репутации Толстого, теперь можно только предполагать. Графиня, конечно же, встречала отпор, дочь Александра призывала: «…я прошу тебя вспомнить, что я твоя дочь и что я не желаю быть просвещенной в таких вещах своей матерью, а главное, не хочу слышать такую гнусную, гадкую небылицу про своего отца, прошу тебя замолчать…»[621]

Жена словно подталкивала мужа уйти из дома, как-то она довела его до сердечного приступа. О своем отчаянном состоянии отец рассказал Александре: «Она принесла читать какие-то гадости обо мне… я умолял, просил ее не читать. Но она все читала. Я ушел от нее, запер все двери, она зашла с балкона; стала прощения просить. Я хотел уехать, на волоске от этого был…»[622] Софья Андреевна часто теряла власть над собой: «Я так и видела их в своем воображении запертыми в комнате, с их вечными тайными о чем-то разговорами, и страданья от этих представлений тотчас же сворачивали мои мысли к пруду, к холодной воде, в которой я сейчас же, вот сию минуту могу найти полное и вечное забвение всего и избавление от моих мук ревности и отчаяния!»[623] Размышляя над драматическими яснополянскими событиями, Сергей Львович Толстой писал, что Софье Андреевне действительность «представлялась как бы в кривом зеркале, а временами она (Софья Андреевна. – Н. М.) теряла самообладание, так что в некоторых ее словах и поступках ее нельзя было признать вменяемой»[624]. С Чертковым в истории жизни Софьи Андреевны были связаны самые драматичные страницы. В 1910 году Софья Андреевна подвела неопровержимо точный итог: «Он у меня отнял душу моего мужа»[625].

Еще до принятия окончательного решения, 14 июля 1910 года Толстой написал жене о том, что обусловило их семейную драму, и указал: «Главная причина была роковая та, в которой одинаково не виноваты ни я, ни ты, – это наше совершенно противуположное понимание смысла и цели жизни»[626].