Не знаю. Возможно, пока я писала, меня малость занесло; возможно, письменная форма изложения сама по себе толкает на преувеличения, и все эти похоронные объявления и истерика в скобках в девять утра казались мне уместными, а сам факт, что я села тебе писать, сам факт, что, пока я писала, ты была со мной, уже немного меня успокоил (вот в чем ужас сумасшествия: страх, что ты свихнешься, не просто происходит от одиночества, он и провоцирует одиночество. Он запирает тебя в ловушке кошмарных мыслей, которые ты прячешь от мира, в удушливой ловушке, из которой нет выхода…).
Как бы то ни было, уже давно не девять утра. Через десять минут я должна забрать Лири и Нимрода с дополнительных занятий. Если я не приведу своих птенцов в родное гнездо, этого не сделает никто. Никто! Этого я допустить не могу. По дороге я зайду на почту, куплю марки, наклею их на конверт и вручу почтовой служащей. Потом загляну в магазин, куплю куриную грудку для шницелей, которые уберу в морозилку, а потом разогрею. И со мной все будет в порядке. Возможно.
Асаф сегодня вечером улетает. На сей раз ненадолго. Всего на одну ночь.
Мы уложим детей, а потом, скорее всего, займемся любовью. Это у нас что-то вроде ритуала: я наношу ему на тело татуировку – память обо мне, которую он унесет с собой.
У нас бывают моменты взаимного тепла, о которых я здесь не упоминала. На самом деле наш брак не так однозначен, как ты могла подумать. Я уже не говорю о финансовых обстоятельствах.
Утром я позвоню в студию Рабина. Амикам питает – и всегда питал – ко мне слабость. Он согласится принять меня обратно. Если я до сих пор не открыла собственную студию, то, наверное, уже никогда не открою. Я думаю, что главное, что я должна сейчас сделать, – это вырваться из дома, пока однажды вечером на дереве не появятся три совы…
Вероятно, существует определенная доза одиночества, которую способна выдержать каждая из нас. Я забыла, что мне – особенно с учетом моей семейной истории – следует держаться настороже. Я слишком глубоко погрузилась в себя, и мне пора выкарабкиваться наружу.
Пожелаешь мне удачи? Стенки у ямы жутко скользкие.
P. S. Мне в любом случае будет приятно, если ты черкнешь мне пару слов. Чтобы я знала, что ты жива.
Может, тоже поделишься со мной парой секретов?
Не может быть, чтобы у тебя не было секретов. Они есть у каждой женщины.
Третий этаж
Знаю, что это смешно. Тем не менее, Михаил, я должна с тобой поговорить. Мне больше не с кем разделить это бремя. Уже несколько недель я все думаю, как, не показавшись самой себе нелепой, обратиться к тебе. Не ехать же мне на кладбище и не разговаривать с могильным камнем, как полуграмотной деревенской старухе. Не писать письмо с адресом: «Рай, улица Чистых Душ»; не идти к гадалке, чтобы в хрустальном шаре появилось твое лицо. Я подобными вещами не занимаюсь. Мы с тобой подобными вещами не занимались. Но мне позарез нужно с тобой поговорить. В последнее время случились некоторые события, из-за которых эта потребность превратилась в настоятельную необходимость.
Несколько дней назад я разбирала вещи в твоем кабинете, откладывая часть на выброс, а часть – в картонную коробку, чтобы забрать при переезде (о нем я расскажу ниже, а пока не будем забегать вперед), и в дальнем ящике нашла электронный автоответчик. Судя по толстому слою скопившейся на нем пыли, он лежал там с тех пор, как ты вышел на пенсию.
Я прекратила разборку – ты же знаешь, что мне ничего не стоит отвлечься от хозяйственных хлопот, – подключила автоответчик к телефону и набрала наш номер. После четырех звонков включилась кассета и раздался твой теплый уверенный голос: «Здравствуйте, вы позвонили в семью Эдельман. Пожалуйста, оставьте сообщение после звукового сигнала, и мы обязательно вам перезвоним».
Я уже год не слышала этого голоса. На самом деле – больше года. В последние недели жизни твой голос изменился: стал более мягким, менее категоричным. Чем ближе подступала смерть, тем легче ты готов был допустить, что способен на ошибку. Что ты всю жизнь ошибался.
Но из автоответчика слышался твой прежний голос. Ты замолчал, раздался звуковой сигнал, а потом – долгая тишина: пустота, требующая быть заполненной.
●
Конечно, я проделала еще кое-что, например, измерила, как много времени проходит с того момента, как замолкает твой голос, до того, как звучат три звуковых сигнала, означающие конец сообщения (две минуты). Я подсчитала, сколько слов можно произнести в течение двух минут (от двухсот до двухсот пятидесяти, в зависимости от темпа речи. С тех пор как тебя не стало, мой темп сильно замедлился). Но принципиально я уже приняла решение: я буду оставлять тебе сообщения на автоответчике.
Разумеется, этот подход не намного отличается от тех, что я перечисляла выше, и разумный человек не стал бы к нему прибегать. Но, когда я слышу твой голос, я хотя бы на несколько минут могу заткнуть глотку своему внутреннему прокурору, который говорит: «Двора, не будь смешной», – и заполнить зияющую пустоту.
●
