В тот день, в тот четверг (тогда билеты в кино по четвергам стоили дешевле), о котором я хочу рассказать, мы уже преодолели половину пути в Санта-Фе (потому что Санта-Фе, вы, должно быть, уже сами догадались, есть не что иное, как Аркадия, царствие небесное, панацея от всех отроческих бед: кино) и до прихода отца с работы успели вымыться и выбрать картину (точнее, выбрать кинотеатр — «Верден», тихий, несмотря на воинственное название, небольшой и прохладный, с крышей из железа и цинковых листов, которая шумно, со скрипом и треском отодвигалась куда-то вглубь, как только наступал жаркий вечер, но неизменно заклинивала в случае дождя; внутри, перед экраном, было уютно (особенно если удавалось разместиться в первом ряду галерки (именуемой также «раёк») — в другие времена, на других представлениях эти кресла — императорская ложа — доставались князьям) сидеть прямо под звездами: чуть ли не лучше, чем в воспоминании) и уже выходили из дому, когда столкнулись на лестнице с Малышкой Неной, которая, как и многие наши соседи, была не человеком, но персонажем. Увы, встреча с Малышкой Неной (сутулой, беззубой, неряшливой старухой, отличавшейся ненасытным сексуальным аппетитом) сулила лишь беду. «В кино собрались?» — кажется, сказала она. Мы с братом подтвердили эту догадку, не прекращая спускаться по кривой и грязной барочной лестнице. «Ну, повеселитесь хорошенько», — пожелала нам Нена, бедняжка, с усилием преодолевая подъем. Мы не поблагодарили ее: единственное, что тут можно было сделать, — сплюнуть три раза через левое плечо, скрестить пальцы и особенно осторожно переходить улицу.
Мы направились к кинотеатру. В Центральном парке темнело. Завернули в аркаду Галисийского центра взглянуть на фотографии испанских балерин и, чем черт не шутит, какой-нибудь танцовщицы в купальнике. Потом перешли на сторону бывшего кафе «Лувр», где уже начали собираться, как всегда под вечер, любители вести разговоры за бесконечным кофе в баре на углу, и застряли у газетного киоска, вместе со стаей таких же мотыльков, слетевшихся на яркие огни американских журналов, все бродили вокруг да около, ничего не покупая, не трогая, не понимая. Тротуар у «Лувра» никогда не кончается: тут же вдобавок лоток с кофе, народ, рядом толкуют о чем-то люди под большими написанными маслом портретами кандидатов в мэры, в депутаты, в сенаторы, которые смахивают на оскаровских номинантов благодаря мастерской кисти, возвеличившей их — и слегка подправившей. Чуть дальше — тир, шесть «флипперов» и механическая боксерская груша. Сухие выстрелы стрекочут поверх перезвона колокольчиков на пинболе и крепкого словца какого-то шулера, устроившего автомату с покером полный тилт. И наконец, чавкающий удар в ветхую грушу, которую давно уже нельзя скушать. Кто-то (парень за пинболом, моряк в тире, негр, колотящий грушу) выигрывает. Мы сворачиваем за угол, окутанные запахами бутербродов, сосисок в тесте и гамбургеров из лотка неподалеку,
Мы по-прежнему в водовороте городского шума, а теперь еще и запаха фруктов (мамея, манго и, точно, анноны: зловещего плода хамелеоновского зеленого цвета снаружи и с серой, как серое вещество больного мозга, мякотью внутри, в которой там и сям чернеют косточки, упрятанные в клейкие кистозные мешочки, но пахнет он разом всеми фруктами, что свисают с древа познания добра и зла, аромат его — аромат садов Вавилонских, а на вкус он — чистая амброзия, что бы это ни было), фруктовых коктейлей, дынного, тамариндового, кокосового лимонада, все запахи сливаются в один новый, а еще несет ваксой, гуталином и тряпками от монументального сооружения, за которым сидит чистильщик обуви, и на углу мы остановим дилижанс и сменим лошадей, в заведении «Стояк» — что всего-то и означает, что посетителям там сесть негде, хотя звучит, определенно, вовсе не так невинно — за шесть сентаво (считай за подшивку журнала «Новое поколение») нам нальют две «кафиколы», и мы ринемся с ними через безводную пустыню, полную опасностей и сюрпризов.
