Просидев так, почти не двигаясь, до полудня, Франсуа встал, направился к телефону и впервые заказал междугородный разговор. Он звонил в Голливуд:
— Алло! Это вы, Ульстайн?
Этот человек не был ему другом. Его друзьями были там французские режиссеры и артисты, но он не счел нужным обращаться к ним сегодня.
— Говорит Комб. Да, Франсуа Комб… Как? Нет, я говорю из Нью-Йорка… Я знаю, старина, что, если у вас было бы что мне предложить, вы бы мне написали или телеграфировали… Я вам звоню совсем не по этому поводу… Алло… Не прерывайте, барышня…
Ужасный тип! Он знавал его еще в Париже, но не в «Фуке», а рядом с рестораном, у входа в который тот обычно бродил, чтобы подумали, что он только что оттуда вышел.
— Помните о нашем разговоре? Вы мне сказали тогда, что если я соглашусь на средние роли, будем точны, речь идет, естественно, о мелких ролях, то вам будет нетрудно обеспечить меня материалом… Как?
Он горько усмехнулся, представив себе, как тот раздувается от самодовольства и гордости.
— Давайте уточним, Ульстайн… И не будем говорить о моей карьере… Сколько за неделю?.. Да, я согласен на любую роль… Ну, черт возьми, вас это не касается! Это мое дело… Отвечайте только на мой вопрос и плюньте на все остальное.
Незастеленная кровать, а с другой стороны серый прямоугольник окна. Яркая белизна и холодная серость. И он говорит резким голосом:
— Сколько? Шестьсот долларов?.. Это в удачные недели?.. Хорошо, значит, пятьсот… Вы уверены в том, что говорите?.. Вы готовы подписать со мной контракт, например, на шесть месяцев по этому тарифу? Нет, я не могу ответить сразу… Вероятно, завтра. Впрочем, нет… Я сам вам позвоню.
Она не знает всего этого, Кэй. Она ожидает, может быть, найти квартиру, утопающую в цветах. Ей неизвестно, что он уже думал об этом, но отогнал эту мысль, пожав пренебрежительно плечами.
Разве не прав он был, опасаясь, что она может и не понять?
Уж очень он быстро двинулся вперед. У него было ощущение, что будто за короткий срок проделан невероятный, огромный, головокружительный путь. Людям нужны года, а то и вся жизнь, чтобы пройти его!
Звонили колокола, когда он выходил из дому. Должно быть, было ровно двенадцать часов дня. Он вышел на улицу в бежевом плаще и тронулся в путь, засунув руки в карманы.
Кэй даже и не подозревает, что сейчас уже восемь часов вечера, а он на ногах с полудня, кроме каких-нибудь четверти часа, когда куда-то заходил съесть hotdog[10], особенно не разбираясь, где и что он ест. Это и не имело никакого значения.
Он пересек Гринвич-Виллидж и направился в сторону доков Бруклинского моста. Впервые он прошел пешком весь этот огромный железный мост.
Было холодно. Морозило. На небе низко висели плотные серые облака. На Ист-Риверсе ему бросились в глаза яростно бьющиеся волны с белыми гребнями, сердито свистящие буксиры, уродливого вида коричневатые пароходики с плоской широкой палубой, перевозящие, подобно трамваям, кучу пассажиров, следуя по одному и тому же маршруту.
Вряд ли бы она ему поверила, если бы Франсуа ей сказал, что пришел в аэропорт пешком. Останавливался он только два или три раза в дешевых барах, плечи его trench-coat[11] были сырыми, руки по-прежнему засунуты в карманы, со шляпы стекала вода. Он ни разу не дотронулся до музыкального автомата. В этом не было необходимости.
И все, что он видел вокруг во время своего паломничества в мир обыденности, — темные фигуры людей, снующих под ярким электрическим светом, магазины, кинотеатры с их гирляндами лампочек, сосисочные и кондитерские с их унылой продукцией, музыкальные автоматы, электробильярды и многое другое, что огромный город смог изобрести, дабы люди могли скрасить свое одиночество, — все это он был способен отныне созерцать без отвращения и без паники.
Она будет здесь. Она вот-вот будет здесь.
И только одно, последнее чувство какой-то тревоги щемило душу, пока он шел от одного блока домов к другому, мимо кирпичных кубов, вдоль которых тянулись железные лестницы, установленные на случай пожара. При виде этих домов невольно возникал вопрос даже не о том, где черпают люди мужество, чтобы в них жить, — на этот вопрос не так уж трудно ответить, — но о том, как они находят мужество, чтобы умирать в этих домах.
Мимо с грохотом проходили трамваи: в них были видны бледные и замкнутые лица. Дети, темные фигурки в сером, возвращались из школы. Они тоже пытались развеселить себя.
И все, что он видел в витринах, было печальным. Деревянные или восковые манекены стояли в страдальческих позах, протягивали свои розовые руки в беспомощной мольбе.
Кэй ничего об этом не знает. Она вообще ничего не знает. И то, что он ровно полтора часа мерил шагами холл аэропорта среди людей, которые ожидали, как и он. Одни раздраженные и тревожные, другие веселые, или равнодушные, или довольные собой. Он же спрашивал себя, выдержит ли он до конца, до последней минуты.
Он думал именно об этой минуте, о том моменте, когда он ее увидит. Ему хотелось знать, будет ли она такой же, какой была, будет ли похожа на ту Кэй, которую он любил?
