Честер наверняка озяб, но никак этого не показывал; собеседник оставался в шляпе, рук из карманов не вытаскивал, и во рту у него торчала желтоватая недокуренная сигарета.
Может быть, его приглашали зайти? Согласится он или нет?
Издали казалось, что Нордел пытается зазвать Уорда к себе, и Чарли готов был поклясться, что тоном просителя говорит именно типографщик.
Во всяком случае, это он, а не приезжий вышел на утренний холод, завязал разговор, стоял на улице в одной рубашке и, словно для вящей убедительности, подкреплял слова движениями головы.
С другой стороны, насколько можно судить с такого расстояния, Джастин сам прервал беседу, с несвойственной ему учтивостью дав себе труд вынуть руку из кармана и поднести к шляпе. Имело ли это отношение, пусть даже отдаленное, к шагу, предпринятому Уордом сразу после полудня? Согласно своему расписанию, он должен был бы направиться к лавке Китайца, а он решительной походкой вошел в бильярдную напротив, где старый Скроггинс играл партию с тремя молодыми людьми в ярких шейных платках.
Скроггинсу было семьдесят пять с лишком, он страдал хроническим бронхитом, и весь пол в заведении был мерзко заплеван. Будучи вдовцом, он почти не вылезал из своей бильярдной, где и жил в душной комнатенке за писсуарами.
Бильярдная, безусловно, представляла собой самое жалкое место в квартале. На стойке красовались дешевые шоколадки, арахис, пакетики жевательной резинки, конфеты и открытки юмористического содержания. В большой банке из красной жести, куда каждое утро подсыпался лед, охлаждались кока-кола или другие газированные напитки, реклама которых покрывала стены вперемежку с почернелыми картинами.
Несмотря на убожество, бильярдная редко пустовала: среди десяти тысяч жителей города всегда находились такие, кто подолгу не работал и не знал, как убить время. Но, главное, в городе хватало юнцов, любивших с независимым видом заключать пари у зеленых столов.
Джастин Уорд терпеливо дождался конца партии. Была пятница. Вошла группа молодых безработных и заняла второй бильярд.
Когда партнеры Скроггинса наконец удалились, Уорд выбрал себе кий, натер его конец мелом и тщательно составил шары пирамидкой. Он, видимо, оказался сильным игроком, потому что настроение у Скроггинса разом испортилось, и, записывая очки, этот старик в мятых, обвислых на заду брюках отхаркивался чаще, чем обычно.
Затем оба отошли к прилавку, заговорили, и беседа их так затянулась, что Джастин появился у Итальянца с опозданием на четверть часа, через несколько минут после начала снегопада.
— Вы, кажется, первоклассный бильярдист.
— Да, мне случается играть. Но обычно я себе этого не позволяю.
— Вы обставили старого Скроггинса, и должен предупредить: он вам этого не простит.
— А я думаю, он очень доволен.
Уорд на минуту смолк, и глаза его, устремленные на стакан с пивом, как-то странно заблестели.
Потом он ровным, невыразительным голосом объявил:
— Я только что купил у Скроггинса его дело.
Первое, что почувствовал Чарли, была досада, и он невольно посмотрел на Уорда с некоторым презрением.
Джастин провел-таки его! Чарли ломал себе голову, строил самые невероятные предположения, а все было до отвращения просто и глупо.
Ничего таинственного, ничего необыкновенного! Заурядный тип, каких вокруг пруд пруди, один из тех одиночек, что зарабатывают на жизнь ремеслом, о котором другие даже не помышляют, которым брезгуют.
Такие попадаются в любом городе, квартале, порой — деревне. Неподалеку от «Погребка» живет один подобный фрукт: продает арахис на улице, толкая перед собой тележку и время от времени дудя в детский рожок.
Был в городе и другой, ныне умерший, — торговал оладьями и жареной картошкой в дощатом ларьке.
Джастин Уорд — и не важно теперь, настоящее это имя или нет, — становится преемником впавшего в детство Скроггинса, который всегда был полоумным и о котором говорят снисходительно — скорее как о животном, чем как о человеке.
— Недурное дельце! — съязвил Чарли.
Его подмывало выскочить на кухню и сообщить новость жене.
— Представляешь себе, чем оказался Уорд!
Тут вошел заведующий почтой, и бармен не выдержал:
— Случаем, не играете на бильярде, Чалмерс? Джастин только что купил лавочку старого Скроггинса.
Итальянцу хотелось прыснуть со смеху, шлепнуть себя хорошенько по ляжкам. Он чувствовал облегчение.
Жалкий ничтожный торгаш — вот кто такой Уорд. И его не извиняет старческий маразм, как Скроггинса: лет ему сорок — сорок пять от силы. Он, по всей видимости, получил образование, поездил по стране.
Зимним вечером он появляется в городе, нагоняет, надо признаться, на всех страху, заставляет людей теряться в догадках и обсуждать их. А потом — пшик! — перекупает у Скроггинса бильярдную.
— Дельце превосходное! Сложа руки сидеть не придется.
Ощутил ли Джастин иронию? Кажется, нет. Остался на месте, но так поглядывает на свой стакан и на присутствующих, словно втайне ликует и упивается этим.
— Я думаю, он уступит вам свою спальню? То-то Элинор подосадует, что потеряла жильца!
— Я оставляю Скроггинса у себя. Жить он будет, где жил.
— Не обмыть ли нам сделку?
