Три комнаты на Манхэттене полностью

Его мать не любила Эллис. Она ее почти не знала, видела раза два-три и все-таки не любила. Мать его была странная женщина. Письма ее не так-то легко было разобрать. Уроженка Бруклина, она писала английские слова вперемежку с итальянскими, употребляя при этом какую-то особую, ей одной ведомую орфографию.

Жизнь у нас идет по-прежнему. Старик Ланса, тот, что жил на углу нашей улицы, на прошлой неделе умер в больнице. Ему устроили пышные похороны. Ведь это был порядочный человек, и прожил он в нашем квартале восемьдесят с лишним лет. На похороны приехала из Орегона его невестка. Она живет там с мужем, но сын старика приехать не смог, так как только месяц назад ему ампутировали ногу. Это очень здоровый, крепкий и красивый мужчина. Ему всего лишь пятьдесят пять лет. Он поранил ногу каким-то садовым инструментом, и почти сразу началась гангрена.

Поднимая голову от письма, Рико видел лужайку, кокосовые пальмы и меж двух белых стен широкую полосу искрящегося моря. Столь же отчетливо он мог представить себе и улицу в Бруклине, откуда писала ему мать, и лавочку, где она торговала конфетами и содовой водой, и зеленную лавку по соседству, где он родился и где они жили до смерти отца. Неподалеку пролегала надземная железная дорога. Ее было видно из окон лавки примерно так же, как отсюда было видно море. Через равные промежутки в вышине с грохотом проносились вагоны, мелькая на фоне нью-йоркского неба.

Маленькая Джозефина вышла замуж. Ты должен ее помнить. Я взяла ее к себе совсем крошкой, когда она лишилась матери.

Эдди смутно помнил двух или трех осиротевших малышей, нашедших приют в их доме.

Целые страницы письма мать всегда посвящала соседям, людям, которых он давно забыл. Особенно подробно она рассказывала о смертях и болезнях, иногда сообщала о несчастных случаях или о том, что кто-нибудь из соседских парней попал в лапы полиции.

«Славному малому не повезло», — писала она.

И только дальше, где-то в конце письма, говорилось о вещах важных, из-за которых оно, собственно, и было написано.

В прошлую пятницу меня навестил Джино. У него был очень утомленный вид.

Джино был одним из его братьев. Эдди, старшему, минуло тридцать восемь. Джино исполнилось тридцать шесть. Они были совсем друг на друга не похожи. Эдди можно было назвать полным. Не толстым, но полным. Он всегда был предрасположен к полноте. Джино, напротив, всегда был тощий, и черты лица у него были резкие. Мальчишкой он казался тщедушным, да и теперь не походил на здоровяка.

Он приезжал попрощаться. В тот же вечер он должен был отправиться в Калифорнию. Похоже, что Джино пробудет там порядочное время. Мне это совсем не нравится. Когда такого парня, как он, посылают ка Запад, тут уж ничего хорошего не жди. Я попыталась что-нибудь из него вытянуть, но ты ведь знаешь своего брата.

Джино до сих пор не был женат и никогда не интересовался женщинами. За всю свою жизнь он, вероятно, ни с кем не говорил откровенно.

Я спросила у него, не укрывается ли он от Большого Жюри[29]. Здесь много говорят о каком-то деле. Сначала думали, что все пойдет как обычно: допросят нескольких свидетелей, и концы в воду. Люди были уверены, что дело уже улажено. Но, как видно, произошло что-то такое, что окружной прокурор и полиция стараются держать в секрете. Ходят слухи, будто был донос. А уезжать почему-то всегда приходится именно Джино. Один из крупных боссов неожиданно покинул Нью-Йорк, об этом пишут в газетах. Ты, наверное, читал.