Эмиль насмешливо хихикнул! Еще немного, и он призвал бы суд в свидетели, таким неслыханным и чудовищным показалось ему нахальное утверждение Люска, что он был обидчив. Он с трудом удержался, чтобы не встать с места, не запротестовать вслух.
— Насколько я вас понял, вы хотите сказать, что он был завистливым… Не торопитесь отвечать… Маню, как и вы, жил в скромных условиях… Многие ваши одноклассники были не так далеки друг от друга по своему имущественному положению. В таких случаях часто возникают различные кланы… Рождается зависть, которая легко переходит в ненависть…
Тут послышался голос Маню, который начал было:
— Да что ты там…
Но председатель прикрикнул:
— Молчать! Дайте говорить свидетелю!
Впервые с начала процесса Маню взбесился от злости и готов был призвать весь зал в свидетели такой неслыханной наглости. Не в силах сдержаться, он продолжал что-то ворчать, и председатель повторил:
— Молчать! Только свидетель имеет слово…
— Да, господин председатель…
— Что да? Означает ли это, как сказал господин прокурор, что ваш товарищ был завистлив?
— Да…
Тут заговорил Рожиссар:
— Судя по вашим прежним заявлениям, подсудимый — впрочем, он сам это подтверждает — просил вас познакомить его с вашими приятелями… Припомните-ка хорошенько… Не было ли поведение Маню в отношении Эдмона Доссена вызывающим с первого же вечера, то есть с того вечера, когда произошел несчастный случай?
— Чувствовалось, что он его не любит!
— Хорошо! «Чувствовалось, что он его не любит». Выражал ли он свою неприязнь более откровенным образом?
— Он обвинил Эдмона, что тот передергивает…
Временами казалось, что Эмиль не выдержит и перепрыгнет через перила, отгораживавшие его от публики, до того он был напряжен.
— А что ответил Доссен?
— Что это правда, что он самый из всех нас умный и что Маню, если только сумеет, пусть тоже передергивает…
— В течение последующих дней вы часто виделись с Маню? Если не ошибаюсь, вы оба работали на одной и той же улице?
— Первые два-три дня.
— Что?
— Он со мной разговаривал… Потом, когда у него с Николь все пошло хорошо…
Хотя на брюках у него не было складок, все заметили, как дрожат его колени, словно Люска била лихорадка.
— Продолжайте… Мы стараемся установить истину.
— Он перестал интересоваться нами, и мной в том числе…
— Короче, он достиг цели! — отрезал Рожиссар, самодовольно выпрямляя стан. — Благодарю вас. Больше вопросов не имею, господин председатель…
Лурса медленно поднялся с места.
Первые же его слова были началом боя:
— Не может ли свидетель сказать, сколько отец давал ему карманных денег?
И когда Люска живо повернулся к адвокату, сбитый с толку этим вопросом, Рожиссар сделал знак председателю.
Но Лурса уточнил:
— Господин прокурор требовал от свидетеля не точных, вполне определенных сведений, а, так сказать, сугубо личного мнения. Да позволит он мне в свою очередь осветить личность Эфраима Люска, называемого Жюстеном…
Не успел он закончить фразу, как Люска стремительно произнес:
— Мне не давали денег! Я сам их зарабатывал!
— Чудесно! Разрешите узнать, сколько вы зарабатывали в «Магазине стандартных цен»?
— Примерно четыреста пятьдесят франков в месяц.
— Вы оставляли их себе?
— Из этой суммы я давал родителям на питание и стирку триста франков.
— Сколько времени вы работаете?
— Два года.
— Есть у вас сбережения?
Он злобно бросал свидетелю вопросы прямо в лицо. Рожиссар снова беспокойно шевельнулся в кресле и наклонился с таким расчетом, чтобы председатель мог услышать его слова, произнесенные вполголоса.
— Больше двух тысяч франков, — буркнул Люска.
Лурса с удовлетворенным видом повернулся к присяжным:
— Свидетель Эфраим Люска имеет больше двух тысяч франков сбережений, а ему только девятнадцать лет. Работает он всего два года.
И снова злобно спросил:
— А одеваться вам приходилось на оставшиеся сто пятьдесят франков?
— Да.
— Значит, вы одевались на эти деньги, и тем не менее вам удавалось откладывать примерно по сто франков в месяц… Иными словами, у вас не оставалось на личные расходы и пятидесяти франков… Может быть, вы тоже умеете передергивать в покер?
Люска растерялся. Он не мог отвести глаз от этого мастодонта, от этой лохматой физиономии, от этого рта, откуда, как пушечные ядра, вылетали вопрос за вопросом.
— Нет…
— Стало быть, в покер вы играли честно! Может быть, вы воровали деньги из кассы родителей?
Даже Эмиль и тот оцепенел от изумления! Рожиссар соответствующей мимикой старался показать, сколь ненужным, если не просто скандальным, считает он этот допрос, и жестами умолял председателя вмешаться.
— Я никогда не воровал у родителей…
Председатель стукнул по столу разрезальным ножом, но Лурса не слышал.
— Сколько раз вы кутили с Доссеном и его приятелями? Не знаете? Попытайтесь припомнить… Хотя бы приблизительно. Тридцать раз? Или больше? Сорок? Что-нибудь между тридцатью и сорока? И вы пили наравне с другими, полагаю? То есть больше четырех рюмок за вечер…
Голос председателя прозвучал одновременно с вопросом Лурса, и Лурса, мгновенно утихомирившись, повернулся к нему.
