Он говорит «чугунным», «что любовь к человечеству — даже совсем немыслима, непонятна и
Как говорит автор, он дает здесь это утверждение пока без доказательств. Их он представит в «Братьях Карамазовых».
В образах Ивана и Зосимы. Оба героя исходят из общего тезиса: если нет бессмертия души, то все позволено. При этом Зосима придет к выводу о необходимости бессмертия как основы существования человеческого общежития. В «Дневнике писателя» тоже речь идет о необходимости признания бессмертия души.
Достоевский прямо говорит, что при отсутствии бессмертия смысл жизни для личности теряется. Жить в этих условиях может лишь безличность. «В результате ясно, что самоубийство, при потере идеи о бессмертии, становится совершенною и неизбежною даже необходимостью для всякого человека, чуть-чуть поднявшегося в своем развитии над скотами. Напротив, бессмертие, обещая вечную жизнь, тем крепче связывает человека с землей» [1895, 10, 426].
Далее писатель прямо говорит, какую мысль он преследовал в «Приговоре»: «Отсюда обратно и нравоучение моей октябрьской статьи: „Если убеждение в бессмертии так необходимо для бытия человеческого, то, стало быть, оно и есть нормальное состояние человечества, а коли так, то и самое бессмертие души человеческой
Бессмертие есть, так как оно «необходимо. Это примерно то же, к чему пришел Кириллов.
Отвечая на вопрос, почему так много самоубийств людей, не занятых высшими проблемами, писатель заявляет, что он не в состоянии объяснить каждое конкретное самоубийство, но у него есть убеждение, „что в большинстве, в целом, прямо или косвенно, эти самоубийцы покончили с собой из-за одной и той же духовной болезни — от отсутствия высшей идеи существования в душе их“ [1895, 10, 427]. То есть кончают жизнь не имеющие смысла ее. Высшего смысла.
Главная идея „Приговора“ — доказательство существования бессмертия души. Доказательство от обратного, через обнажение того, к чему приведет обратный путь. Достоевский прямо говорит: „Статья моя „Приговор“ касается основной и самой высшей идеи человеческого бытия — необходимости и неизбежности убеждения в бессмертии души человеческой“ [1895, 10, 422].
Достоевский говорит, что в самой статье он прямо не разъяснил ее суть, надеясь, что читатель обладает не столь прямолинейным мышлением.
И вот после прочтения „Приговора“ и разъяснения к нему мне стало ясно, почему несколькими годами раньше Достоевский заставил Кириллова сойти с вершин, не только связать себя с Петрушею, но еще и укусить его грязный палец. Образ Кириллова проявлялся в таком величии, что оно — при наличии прямолинейности в читателе — могло привести читателя к мысли о самоубийстве, которое Достоевский вообще-то не одобрял. Пришлось снижать образ.
Достоевский, желающий сохранить личность человека, выступает против такой крайности, как самоубийство. Отношение к этому акту выражено в словах Макара Долгорукого: „Самоубийство есть самый великий грех человеческий“ [10, 8, 424]. Такое же отношение к самоубийствам проявляется в записях писателя: „Господи, благодарю тебя за лик человеческий, данный мне. (В противоположность самоубийцам.)“ [ЛН, 83, 407]. Или: „Но он убивает себя (одна из болезней века)“ [ЛН, 83, 591]. Болезнь века — этим много сказано. Вера в ложное и неверие в истинное толкают, по Достоевскому, людей на самоубийство. Беда века — безыдейность: „…не знаю, есть ли у нас хоть одна такая идея, в которую хоть кто-нибудь серьезно верит. Рутина наша, и богатая, и бедная, любит ни о чем не думать и просто, не задумываясь, развратничать, пока есть силы и не скучно. Люди получше рутины „обособляются“ в кучки и делают вид, что чему-то верят, но, кажется, насильно, и сами себя тешат. Есть и особые люди, взявшие за формулу: „Чем хуже, тем лучше“ и разрабатывающие эту формулу. Есть, наконец, и парадоксалисты, иногда очень честные, но большею частью довольно бездарные; те, особенно, если честны, кончают беспрерывными самоубийствами. И право, самоубийства у нас до того в последнее время усилились, что никто уж и не говорит об них. Русская земля как будто потеряла силу держать на себе людей“ [1895, 10, 196].
