— Жаль. Талантливый был парень… — Гурин закусил губу, ему сделалось не по себе от услышанного — будто он был чем-то виноват в Жекиной трагедии. Он догадался: мать нарочно не написала ему об этом, знала, что это его расстроит.
— Вот тебе и талан! — подхватила Ульяна решительно. — Талано́м тоже надо уметь распоряжаться. А шо толку, если талан дураку достался? Так и спился со своей гармошкой, срамно смотреть уже было на него, как побирушка стал. Ей-богу, мне дак и не жалко его…
— Нашла, — перебила мать Ульяну. — Отца нашла. Гляди…
Гурин взял фотографию. Со снимка на него смотрели совсем чужие глаза молодого мужчины. Гурин долго вглядывался в отца, искал сходства с собой и не находил. Спросил:
— Разве он носил усы?
— Носил, как же… Только не такие, как теперь, а маленькие, аккуратненькие.
— Забыл совсем его лицо.
— Подольше погляди — вспомнится, оживет в памяти.
— А кепка его?.. Помните, я донашивал?..
— Цела, — быстро сказала мать и достала из того же ящика целлофановый мешочек. — Храню, как же.
Взял Гурин кепку — она! Растянул ее на кулаках, встряхнул и стал примерять.
— Тесновата.
— Перерос отца… Да ты ж теперь уже и старше его лет на двадцать?
— Я возьму ее? — попросил Гурин.
— Носить будешь?
— На память.
Мать долго молчала, потом сказала:
— Выбросите ведь вы ее… Поваляется, поваляется — и выбросите… Тут она целее будет. А? — Она стала снова увязывать фотографии, засмотрелась на мужа: — Отцову карточку надо б переснять, увеличить, да все руки не доходят. Раньше фотографы ходили по домам, предлагали, а теперь не ходют, самой надо ехать аж в город.
Гурин держал в руках отцовскую кепку, а в душе его звучала, нарастая, песня:
