Она говорила тоже много, но меньше, чем Он, и другое. У Неё даже голос был иной. Она говорила с ним, словно ждала ответа и, не дождавшись, отвечала за него сама. И ещё Она пела – он откуда-то знал, что собранные так слова называются песней. Когда Она говорила, он чувствовал прикосновения, и вскоре понял, что это Она касается его.
Но прикасались к нему и другие, и всё более грубо и больно. Теперь он знал, что то плохо, когда оно есть – это боль. И понимал, что его касаются другие. Она касалась его в определённое время – вот ещё одно новое знание, – а другие в другое. Но другие не говорили, а Он и Она – говорили. И часто – друг с другом. Тогда ему было хорошо. Именно тогда он понял слово «интересно». Ему было интересно слушать их разговоры. Он многое узнавал. Или вспоминал? Он не знал этого, но единожды услышанное слово запоминалось сразу и было понятно. Только понимание было странным: он знал, что слово обозначает, но знание оставалось абстрактным. Ещё одно слово – чужое, непривычное, сложное. Он для себя определил его так: «Что есть помимо меня; слово "боль" абстрактное, пока я не связал его с тем плохим, что есть; значит, и другие слова можно будет связать, потом».
Он и Она любили говорить друг с другом, и тогда ему было хорошо. Но однажды они говорили так, что ему стало плохо, страшно, и почему-то вспомнилось слово «боль», хотя на самом деле боли не было. И всё же она была. Они спорили – опять новое слово, возникшее будто из ниоткуда. Говорили, что такое «друг». Это абстрактное слово, надо его запомнить. И ещё что такое «раб». О «рабе» говорила Она, а Он говорил о «друге». «Друг» было приятно, «раб» – плохо. Почему? Почему Она говорит плохо? Она ведь делала хорошо – касалась его, пела, говорила. А теперь говорит плохо. А Он – хорошо. «Друг» – это хорошо.
Он ушёл, а Она снова стала касаться его и вскоре опять запела, только почему-то не такую песню, как обычно. А он вдруг понял, что такое «ладони»: Она касалась именно их. Но почему Она их делает? Они у него уже есть.
Прошло время – странное сочетание слов, хотя и не абстрактное, – и Они снова заговорили друг с другом. И больше не говорили так плохо, как в тот раз. Это хорошо.
Теперь Она почти не касалась его тела – он понял и это слово. И всё больше касалась лица. И говорила с ним, рассказывала то, что называла «историями о прошлом». Истории эти были о других, которых называют «люди». Иногда рассказы были хорошими: о тех, кто «дружит». Значит, и Она может говорить о «друге» хорошо? Другие рассказы были плохими: о том, как «люди» «убивали» друг друга. Эти слова были абстрактные, но плохие. И всё-таки когда Она говорила, было хорошо, так же, как когда говорил Он.
А всё вообще становилось плохо. Появлялись новые знания. Теперь его тело «бегало», «прыгало», «ездило на велосипеде» и даже «дралось». Он не понимал, что это означает, он знал только то, что в определённое время до него дотронутся, что-то сделают, и его тело окажется другим. И тогда надо будет думать, что нужно делать так. Его другое тело ставили на ноги (теперь он понимал, чувствовал, что это такое) и заставляли их передвигать, сначала медленно, подчиняясь кому-то, потом самому, и всё быстрее. Или «крутить педали» – тоже двигать ногами, но иначе. «Качать руки» – опускать их вниз, когда что-то тянет их вверх, или наоборот. «Давать сдачи» – это было самое сложное: когда чувствуешь прикосновение, то должен двигать руками и ногами, быстро и сильно, и во что-то ударяться. А зачем? Но если не выполнишь или выполнишь не так, будет больно. И говорить будут плохо – не Он и Она, а другие. Он называл его «другом», а с некоторых пор «Лёшей», Она – «големом» и тоже «другом», а иногда «дурачком». А эти – «болваном», «куклой» или «образцом». И постоянно повторяли: «Этот урод ничего не видит, так что можно бить как хочешь». Что значит «урод»? Он чувствовал, что это плохо, но не мог понять, почему. И что такое «видеть»? Только одно было понятно: если он правильно двигал руками и ногами, ему давали отдохнуть, а если ошибался, то делали больно. И ещё было обидно. Это слово он тоже узнал-вспомнил. Обидно, потому что тогда те, другие, смеялись над ним. И ещё одному пришлось научиться: по звукам, по движению воздуха, по непонятному ощущению внутри себя понимать, когда можно на прикосновение «дать сдачи», а когда – нельзя.
Его мир расширялся, становился всё разнообразнее и противоречивее. И всё опаснее. Только когда говорил Он, было хорошо, спокойно. Он никогда не говорил плохого. И пришло понимание: «Он верит в него».
<p>4</p>
