Она взглянула на каноника, располневшего, с пухлыми руками и щеками, лоснящегося от хорошей жизни и сознания собственной значимости. Потом ее мысли быстро переключились на Талбота – худого, изможденного, снедаемого исступленной верой. Она наморщила лоб. Неужели два эти человека исповедуют одну религию? Во всяком случае, она знала, кого выбрать в качестве образца для подражания.
– Отец Джон Талбот говорит, у меня призвание свыше, – холодно отозвалась она. – Он советует мне идти в монастырь.
Лицо Эдварда залилось густым румянцем.
– Талбот! – воскликнул он. – Фанатик… подстрекатель… он под наблюдением у епископа. Нельзя чересчур полагаться на его слова. У нас есть долг по отношению к жизни и к самим себе. – После паузы к нему вернулась священническая велеречивость, и он продолжал нарочито важно: – Нет! Наш престиж здесь не повысится, если мы станем разгуливать в отрепьях и с бритой головой. Мы должны соответствовать сану. Как же, только вчера я заинтересовал одного человека религией во время игры в гольф… – Он говорил с определенным удовлетворением и не без гордости: ныне его гандикап составлял восемнадцать.
Она взглянула на него пронизывающим взором:
– Чтобы именно ты… пытался отговорить меня от служения Господу?!
Беспокойно задвигавшись, он вновь залился краской. Настойчивость Люси раздражала его.
– Просто я хочу предостеречь тебя от опрометчивого поступка. Ты довольно-таки упрямая, вполне можешь закусить удила. Любой разумный человек скажет тебе то же, что и я. Даже мисс О’Риган считает… – Не договорив, он пожал плечами.
Значит, он обсуждал ее с мисс О’Риган – этой бледной хранительницей его фланелевого комфорта! И вновь в Люси вскипело чувство горькой несправедливости.
– Какая есть, такая есть, – быстро проговорила она, – и такой меня создал Господь. Но я ни за что не стала бы обсуждать человека у него за спиной. Более того, судя по твоим словам, я как будто собираюсь связаться с дьяволом, а не уйти в монастырь.
Негодуя, он отшатнулся с воздетой рукой – чуть ли не апостольская фигура.
– Люси, Люси, – посетовал он, – этот твой язык!
Справившись с возмущением, она положила ладони на колени.
– Мне жаль, Эдвард, – твердо сказала она, однако склонила голову с новым для себя смирением, – но я действительно ухожу в монастырь. Что бы ты ни говорил, мое решение не изменится. Я намерена посвятить себя Иисусу!
После этих последних слов, исходящих, казалось, из глубины ее души, воцарилось долгое молчание.
– Ну что ж, – произнес он с жестом, выражающим мучительную уступку, причем трудно было сказать, искренность это или притворство, – ты пойдешь своим путем. Но не говори потом, что я тебя не предупреждал.
Каноник оглядел комнату с видом человека, исполнившего свой долг. Она молча подняла глаза.
– Можно предложить тебе чашку чая? – тихо спросила она. – Это мне совсем не трудно.
– Нет-нет, – поднимаясь, сказал он. – После встречи я обедаю с архиепископом. До того времени ничего не буду есть.
Эдвард, казалось, торопился уйти.
В тесной передней они попрощались за руку. Пожатие его пухлых пальцев отличалось большой торжественностью.
– Прощай, Люси, и благослови тебя Господь. Может быть, в итоге тебе будет дарована благодать и все у тебя получится. Ибо мы в руках Господа – все и каждый.
Казалось, каноник заслонил весь дверной проем, но, несмотря на свою телесную избыточность, мягкой поступью степенно спустился по лестнице.
Она быстро закрыла дверь и вернулась в комнату. Эдвард предостерегал ее от того, чтобы она полностью посвятила себя Богу! Можно ли было вообразить себе более курьезную ситуацию? Но у нее не было охоты смеяться. Вместо этого губы ее сжались, а глаза смягчились и засияли былым блеском – ничто не в силах лишить ее радости и блаженства этой самоотдачи. Просто он… просто он не понял ее. Вопреки ему, она пойдет к Иисусу. Постепенно ее взгляд сделался отрешенным, и она увидела перед собой фигуру истекающего кровью Христа, с пятью зияющими ранами, с простертыми к ней руками.
Со всей убежденностью внутреннего озарения Люси знала, что уйдет в монастырь, тем не менее, когда пришло письмо с благоприятным известием, она испытала безудержную радость. Добрая
