Однажды Анна брала образец почвы из покинутой канавы над Темзой, когда мостовая у нее под ногами вздрогнула, и она обернулась посмотреть, в чем дело. На южном берегу очистился кусок неба, и городской пейзаж изменил свою линию там, где с тяжким грохотом, в туче стеклянных брызг и кирпичных осколков, осел на землю небоскреб. Еще до конца недели переломилась у основания и рухнула в карантинную зону радиобашня БТ. Заболевшие специально целыми группами вставали – или садились, а то и укладывались поспать – вблизи каких-нибудь крупных строений, чтобы за несколько часов их рвы слились в один огромный провал, буквально обрушив на них часть города.
– Поступила информация о трупе в Мейда-Вейл. Самоубийство, второй этаж.
Изломанное тело женщины лежало в кратере из кирпича. Она не сходила с места до тех пор, пока пол вокруг нее не разложился целиком, и тогда рухнула вместе с ним вниз, где ее, словно какого-нибудь мультяшного злодея, проткнула насквозь острая пика расщепленной деревянной балки. Из карманного скверика возле обрушенного дома за Анной и трупом наблюдал еще один стоялец – кольцо поваленных деревьев окружало его, а траншея у ног заполнилась водой на несколько дюймов.
Анна переслушала тогда без счета канав, пытаясь расслышать шумы, о которых говорила ей девочка.
Полковник заявил Анне, что ей нельзя больше оставаться в городе.
– Мы даже не знаем толком, что происходит, – сказал он.
В казарме ей выделили комнатенку с окном во двор, где стояли, прислоненные к стене, две здоровые шины. Еще в комнате был телефон, внутренняя линия для соединения с другими помещениями базы.
Время от времени в офицерской гостиной переставал работать телевизор.
– В чем дело? – спросила она как-то раз у Гомеса. – Я уже два дня новостей не видела.
Но, посмотрев на него внимательно, она даже замерла. Его ответный взгляд был полон боли, и она закрыла дверь, подошла к нему и встала так близко, что, если бы он только пошевелился, если бы поднял голову и взглянул на нее хотя бы с тенью теплоты или приязни, она сама бросилась бы ему на шею.
Он встал. Кивком поблагодарил ее и осторожно шагнул назад.
– Там люди, – сказал он ей, – там, в этом сраном хаосе. Я не могу с ними связаться. Все должно было пойти как-то иначе. Верно ведь? Но не пошло. Мне плевать, что вы не можете вылечить эту болезнь, но хотя бы научите нас с ней жить.
Но он что-то сделал, и вечером телевизор заработал опять.
Экстренные выпуски новостей. В дверь просунул голову Перри, багровый отсвет от снятых с воздуха пожаров в Чили, разрушений в Антверпене и Эдинбурге упал на его лицо.
– Полковник, – попросил Перри, – я еще посижу сегодня за полночь, ладно?
– Видали этого австралийского парня? – спросил Гомес у Анны.
Голова Перри убралась, полковник проследил взглядом, как закрылась дверь.
– Он считает, что кое-что нашел, – пояснил Гомес. – В Сети.
– Как? – спросила Анна. Интернет больше не существовал, превратившись в Саргассово море брошенных сайтов, дрейфующих фрагментов покореженной информации, блогов, социальных сетей, цифрового мусора офисов и компаний.
Гомес пожал плечами:
– Он же у нас супергик.
Анна смотрела на экран, где над верхушками какого-то леса с ревом кружили военные самолеты. Зеленый покров под ними прорезали пересекающиеся круговые просеки, эти новые стигматы человечества. В Дубае люди легли рядом с башней Халифа, но полицейские вовремя обнаружили их и предотвратили обрушение.
– Можно взять сюда хотя бы детей, – предложил Гомес. – Пусть спят рядом с вами.
– Тогда вы будете спать рядом с их траншеями, – возразила она. – Детские траншеи меньше, но все равно, представьте, какая будет теснотища.
Полковник горестно взглянул на нее. Анна вспомнила, что он разведен, что у него есть сын. В ту ночь она долго сидела, глядя во двор, на шины, очень черные на фоне темно-серой стены, и даже пыталась заплакать. Скоро она плакала уже по-настоящему, потому что мир вокруг них, кажется, кончался, так бессмысленно и глупо.
В два часа ночи, так и не сомкнув глаз, она вылезла из кровати и спустилась вниз, обследовать подвальный уровень. «Что, интересно, полагается чувствовать в таких случаях?» – думала она. Обычный человеческий ужас. Не присущий больше ни одному живому существу на свете. Он избыточен по отношению к животному страху, он ни на что не указывает, он означает только сам себя.
У двери в комнату Ника ей кивнул солдат. Внутри горел свет. Другой часовой, у дверей склада, замялся при виде ее – по правилам она должна была прийти в сопровождении старшего офицера, – но вокруг все рушилось, а значит, и протокол тоже.
– Лучшие идеи всегда приходят ко мне по ночам, – сказала Анна, и солдат взглянул на нее с такой надеждой, что у нее невольно сжалось сердце.
Она перебрала свои образцы. Порылась на полках в поисках оборудования, которое могло принадлежать Перри. Посмотрела съемки подопытных животных. Собаки выли на дне рвов. Вызвав на экран изображение аудиодорожки, она растягивала звуковые пики, соответствующие их горестным воплям, но никаких шепотов так и не увидела.
