Арамис на минуту задумался, потом спросил, покраснев:
— Я действительно окажу вам этим услугу, д’Артаньян?
— Я буду вам признателен всю мою жизнь.
— Так вот, госпожа де Буа-Траси просила меня найти для одной из ее приятельниц, которая, кажется, живет где-то в провинции, надежную горничную, и если вы, д’Артаньян, можете поручиться за…
— О сударь! — вскричала Кэтти. — Уверяю вас, я буду бесконечно предана той особе, которая даст мне возможность уехать из Парижа.
— В таком случае, — сказал Арамис, — все уладится.
Он сел к столу, написал записку, запечатал ее своим перстнем и отдал Кэтти.
— А теперь, милочка, — сказал д’Артаньян, — ты сама знаешь, что оставаться здесь небезопасно ни для нас, ни для тебя, и поэтому нам надо расстаться. Мы встретимся с тобой в лучшие времена.
— Знайте, что, когда бы и где бы мы ни встретились, — сказала Кэтти, — я буду любить вас так же, как люблю сейчас!
— Клятва игрока, — промолвил Атос, между тем как д’Артаньян вышел на лестницу проводить Кэтти.
Минуту спустя трое молодых людей расстались, сговорившись встретиться в четыре часа у Атоса и поручив Планше стеречь дом.
Арамис пошел домой, а Атос и д’Артаньян отправились закладывать сапфир.
Как и предвидел наш гасконец, они без всяких затруднений получили триста пистолей под залог кольца. Более того, ростовщик объявил, что, если они пожелают продать ему кольцо в собственность, он готов дать за него до пятисот пистолей, так как оно изумительно подходит к имеющимся у него серьгам.
Атос и д’Артаньян, расторопные солдаты и знатоки своего дела, потратили не более трех часов на приобретение всей экипировки, нужной мушкетеру. К тому же Атос был человек покладистый и натура необычайно широкая. Если вещь ему подходила, он всякий раз платил требуемую сумму, даже не пытаясь сбавить цену. Д’Артаньян попробовал было сделать ему замечание на этот счет, но Атос с улыбкой положил ему руку на плечо, и д’Артаньян понял, что если ему, бедному гасконскому дворянину, пристало торговаться, то это никак не шло человеку, который держал себя как принц крови.
Мушкетер отыскал превосходную андалузскую лошадь-шестилетку, черную как смоль, с пышущими огнем ноздрями, с тонкими, изящными ногами. Он осмотрел ее и не нашел ни одного изъяна. За нее запросили тысячу ливров.
Возможно, что ему удалось бы купить ее дешевле, но, пока д’Артаньян спорил с барышником о цене, Атос уже отсчитывал на столе сто пистолей.
Для Гримо была куплена пикардийская лошадь, коренастая и крепкая, за триста ливров.
Однако, когда Атос купил седло к этой лошади и оружие для Гримо, от его ста пятидесяти пистолей не осталось ни гроша. Д’Артаньян предложил приятелю взять часть денег из его доли, с тем чтобы он отдал этот долг когда-нибудь впоследствии, но Атос только пожал плечами.
— Сколько предлагал ростовщик, чтобы приобрести сапфир в собственность? — спросил он.
— Пятьсот пистолей.
— То есть на двести пистолей больше. Сто пистолей вам, сто пистолей мне. Друг мой, да ведь это целое состояние! Идите к ростовщику.
— Как! Вы хотите…
— Право, д’Артаньян, это кольцо напоминало бы мне о слишком грустных вещах. К тому же у нас никогда не будет трехсот пистолей, чтобы выкупить его, и мы напрасно потеряем на этом деле две тысячи ливров. Скажите же ему, что кольцо — его, и возвращайтесь с двумя сотнями пистолей.
— Подумайте хорошенько, Атос!
— Наличные деньги дороги в наше время, и надо уметь приносить жертвы. Идите д’Артаньян, идите! Гримо проводит вас со своим мушкетом.
Полчаса спустя д’Артаньян вернулся с двумя тысячами ливров, не встретив на пути никаких приключений.
Вот каким образом Атос нашел в своем хозяйстве денежные средства, ка которые он совершенно не рассчитывал.
Итак, в четыре часа друзья собрались у Атоса. С заботами об экипировке было покончено, и теперь на лице каждого из них отражались только собственные сокровенные заботы, ибо всякая минута счастья таит в себе будущую тревогу.
Внезапно вошел Планше с двумя письмами, адресованными д’Артаньяну.
Одно было маленькое, продолговатое, изящное, запечатанное красивой печатью зеленого воска, на которой был вытиснен голубь, несущий в клюве зеленую ветвь.
Второе было большое, квадратное, и на нем красовался грозный герб его высокопреосвященства герцога-кардинала.
При виде маленького письмеца сердце д’Артаньяна радостно забилось: ему показалось, что он узнал почерк. Правда, он видел этот почерк лишь однажды, но память о нем глубоко запечатлелась в его сердце.
Итак, он взял маленькое письмо и поспешно его распечатал.
