— Во всяком случае, я смею думать без чрезмерной самонадеянности, что сейчас вы любите другого, — сказал молодой человек нежным тоном, — и, повторяю вам, я сочувствую графу.
— Вы?
— Да, я.
— Но почему же именно вы?
— Потому что один я знаю…
— Что?
— …что он далеко не так виновен или, вернее, не был так виновен перед вами, как кажется.
— Объяснитесь… — сказала миледи с тревогой в голосе, — объяснитесь, потому что я, право, не понимаю, что вы хотите этим сказать.
Она взглянула на д'Артаньяна, державшего её в объятиях, и в её глазах появился огонёк.
— Я порядочный человек, — сказал д'Артаньян, решивший покончить с этим, — и с тех пор, как ваша любовь принадлежит мне, с тех пор, как я уверен в ней… а ведь я могу быть уверен в вашей любви, не так ли?
— Да, да, конечно… Дальше!
— Так вот, я вне себя от радости, и меня тяготит одно признание.
— Признание?
— Если б я сомневался в вашей любви, я бы не сделал его, но ведь вы любите меня, моя прекрасная возлюбленная? Не правда ли, вы… вы меня любите?
— Разумеется, люблю.
— В таком случае, скажите: простили бы вы мне, если бы чрезмерная любовь заставила меня оказаться в чём-либо виноватым перед вами?
— Возможно.
Д'Артаньян хотел было приблизить свои губы к губам миледи, но она оттолкнула его.
— Признание… — сказала она, бледнея. — Что это за признание?
— У вас было в этот четверг свидание с де Вардом здесь, в этой самой комнате, не так ли?
— У меня? Нет, ничего подобного не было, — сказала миледи таким твёрдым тоном и с таким бесстрастным выражением лица, что, не будь у д'Артаньяна полной уверенности, он мог бы усомниться.
— Не лгите, мой прелестный ангел, — с улыбкой возразил он, — это бесполезно.
— Что всё это значит? Говорите же! Вы меня убиваете!
— О, успокойтесь, по отношению ко мне вы ни в чём не виноваты, и я уже простил вас.
— Но что же дальше, дальше?
— Де Вард не может ничем похвастать.
— Почему? Ведь вы же сами сказали мне, что это кольцо…
— Любовь моя, это кольцо у меня. Граф де Вард, бывший у вас в четверг, и сегодняшний д'Артаньян — это одно и то же лицо.
Неосторожный юноша ожидал встретить стыдливое удивление, лёгкую бурю, которая разрешится слезами, но он жестоко ошибся, и его заблуждение длилось недолго.
Бледная и страшная, миледи приподнялась и, оттолкнув д'Артаньяна сильным ударом в грудь, соскочила с постели.
Было уже совсем светло.
Желая вымолить прощение, д'Артаньян удержал её за пеньюар из тонкого батиста, но она сделала попытку вырваться из его рук. При этом сильном и резком движении батист разорвался, обнажив её плечи, и на одном прекрасном, белоснежном, круглом плече д'Артаньян с невыразимым ужасом увидел цветок лилии — неизгладимое клеймо, налагаемое позорящей рукой палача.
— Боже милосердный! — вскричал он, выпуская пеньюар.
И он застыл на постели, безмолвный, неподвижный, похолодевший.
Однако самый ужас д'Артаньяна сказал миледи, что она изобличена; несомненно, он видел всё. Теперь молодой человек знал её тайну, страшную тайну, которая никому не была известна.
Она повернулась к нему уже не как разъярённая женщина, а как раненая пантера.
— Негодяй! — сказала она. — Мало того, что ты подло предал меня, ты ещё узнал мою тайну! Ты умрёшь!
Она подбежала к небольшой шкатулке с инкрустациями, стоявшей на её туалете, открыла её лихорадочно дрожавшей рукой, вынула маленький кинжал с золотой рукояткой, с острым и тонким лезвием и бросилась назад к полураздетому д'Артаньяну.
Как известно, молодой человек был храбр, но и его устрашило это искажённое лицо, эти жутко расширенные зрачки, бледные щёки и кроваво-красные губы; он отодвинулся к стене, словно видя подползавшую к нему змею; его влажная от пота рука случайно нащупала шпагу, и он выхватил её из ножен.
Однако, не обращая внимания на шпагу, миледи попыталась взобраться на кровать, чтобы ударить его кинжалом, и остановилась лишь тогда, когда почувствовала остриё у своей груди.
Тогда она стала пытаться схватить эту шпагу руками, но д'Артаньян, мешая ей сделать это и всё время приставляя шпагу то к её глазам, то к груди, соскользнул на пол, ища возможности отступить назад, к двери, ведущей в комнату Кэтти.
Миледи между тем продолжала яростно кидаться на него, издавая при этом какое-то звериное рычание.
Это начинало походить на настоящую дуэль, и понемногу д'Артаньян пришёл в себя.
— Отлично, моя красавица! Отлично! — повторял он. — Но только, ради бога, успокойтесь, не то я нарисую вторую лилию на ваших прелестных щёчках.
— Подлец! Подлец! — рычала миледи.
Продолжая пятиться к двери, д'Артаньян занимал оборонительное положение.
На шум, который они производили: она — опрокидывая стулья, чтобы настигнуть его, он — прячась за них, чтобы защититься, Кэтти открыла дверь. Д'Артаньян, всё время маневрировавший таким образом, чтобы приблизиться к этой двери, в эту минуту был от неё не более как в трёх шагах. Одним прыжком он ринулся из комнаты миледи в комнату служанки и, быстрый как молния, захлопнул дверь, налегая на неё всей тяжестью, пока Кэтти запирала её на задвижку.
