Художник как бы приобщает зрителя к величественным небесным мистериям, к таинству космоса… Кроме пространственности, неба, здесь появилась неподвижность, некая оцепенелость. Всякая картина запечатлевает миг, остановленное мгновение, но тут — совсем особая неподвижность. Она как бы вбирает в себя зрителя, покоряя его и заманивая. Зрители подходили, не веря чуду, заглядывали сбоку: нет ли там лампы? — такова была иллюзия света!
Картину повезли в Париж, тот самый Париж, который оставил равнодушным Куинджи. Французская критика тоже в восторге: автор поражает «необыкновенной величавостью и поэтичностью», «ни малейшего иностранного влияния».
Да, прав оказался Репин: «иллюзия света была его богом, и не было художника, равного ему в достижении этого чуда живописи». Напряженный контраст света и цвета — абсолютно новое явление в живописи 70-х годов. В это время появляется «Березовая роща», вероятно, наиболее известная его картина, а затем — «После дождя», в которой вновь предстало величественное природное явление: громоздятся тучи, борются светлые и темные слои, струится неземной свет…
«Увидев „Березовую рощу“, зрители, — пишет Крамской, — в первый момент оторопели, они не приготовились, долго были с раскрытыми челюстями и только теперь начинают собираться с духом и то яростно, то исподтишка пускают разные слухи и мнения; многие доходят до высокого комизма в отрицании его картин». Художник Прянишников вспоминает, что освещение в картине было такое, «какое было до Рождества Христова».
Однако… в газетах появляются и статьи, в которых Куинджи обвиняют во всех живописных грехах: что он злоупотребляет эффектами, что пишет через цветное стекло, «зеленит» свет. Затем в газете «Молва» анонимный автор разругал «Березовую рощу». Куинджи становится известно, что автор — Клодт, товарищ, передвижник. Ярости его не было границ, и — Куинджи немедля подает заявление о выходе из рядов Товарищества. Чтобы уговорить его взять обратно заявление, в Петербург приехал Репин, но тот оставался непреклонным. Тогда правление Товарищества объявило об исключении обоих художников из своих рядов.
Было ли это чистое недоразумение, проявление характера? Нет, скорее всего, независимому художнику стали тесны рамки передвижников, социальные проблемы, «тенденции» тяготили его. Он устремлялся к чистым высотам. Оттого-то мудрый Третьяков написал: «А Куинджи прав! Никогда бы он не достиг такой славы, оставаясь в Товариществе, потому что на Товарищеских выставках говорили бы о нем и рассматривали его в связи с другими, теперь же отдаются всецело ему одному».
Крамской отметил другое: «Бог с ним, с Куинджи. Пусть его прославляется. Для меня давно вещь решенная, что все выходящие (из ряда вон) люди не социальны. Обыкновенные смертные нуждаются друг в друге, а не силачи».
Действительно, Куинджи не нуждался в союзе, группе, он был «силачом». Веселый добродушный человек в быту — в мастерской, дома, он дружил с Шишкиным, заходил чуть ли не каждый день к нему. Иван Иванович Шишкин тоже был частым гостем у Архипа Ивановича. Особенно его влекли «сады Семирамиды»: на крыше Куинджи посадил множество цветов и растений, там пели птицы, ползали черепахи. Называл Шишкин своего друга «Архипиус», «Чародей». Это не мешало им постоянно спорить о живописи, рисунке, о том, займет ли искусство место религии и сколь велика роль доброты в обществе. Однажды так поссорились, что Шишкин написал резкое письмо, мол, не поддастся более «хитрому греку». Прошло несколько дней — и Куинджи примчался к другу и со слезами извинялся за какую-то свою вольность, а потом они заперлись в кабинете, и оттуда долго доносился бас гостя: «Нет, ты постой, я тебе говору, говору…» — «Ну тебя совсем…»
Похоже, что Куинджи действительно чувствовал себя силачом и равно принимал хвалу и клевету, ибо убежден был в истинности своего пути. Настолько убежден, что однажды объявил об открытии выставки, на которой представил единственную картину, — для того времени событие исключительное.
«Лунная ночь на Днепре» обрела легендарную славу. В мастерскую к нему поднимались Тургенев и Полонский, Крамской и Чистяков, Менделеев и Солдатенков. И великий князь Константин, который и купил за огромные деньги это полотно.
«Лунная ночь на Днепре» и «Днепр утром» — эпические картины земного и небесного простора, там нет человека, но, глядя на них, человек немедленно попадает во власть вечного и божественного.
