Сказав так, маска снова превратилась в кусок дерева. Быстро накинув ее на шею и запрятав под одежду, я вернулся к помощникам. Рыба заканчивала с перевязкой; Сален, по своему обыкновению, путался у нее под лапами. Отозвав в сторону Макару, я предупредил, что должен отлучиться по срочному делу и не вернусь сегодня к шанкха.
— Пусть передает привет Кхьюнг, — велел я, — и пусть забирает мои инструменты и запас лекарств. Ведь кто знает, когда я вернусь? Да и вернусь ли?..
— С тобой все в порядке? — спросила Макара, и ее чудные глаза от страха стали еще больше и ярче.
— Да, — отвечал я, не зная, правда это или ложь; девушка недоверчиво поджала губы, но не стала спорить.
Тяжкие мысли роились в голове, пока я брел подземельями, соединяющими город и небесный дворец, а потом поднимался вверх по тысяче ступеней. Все меньше чортенов освещало нутро Мизинца; все больше темноты подымалось со дна каменного колодца. Зачем меня призвали в Коготь? Неужели Железный господин прознал, о чем я говорил с его бывшим учеником? Если это так, то какая судьба ждет меня? Не стоит ли бежать вместо того, чтобы идти прямо в пасть к скорпиону?..
Но я не убежал.
После пары недель в дольнем мире коридоры Когтя поражали ослепительной, противоестественной белизной; я почувствовал себя будто лягушка, брошенная из илистого болота прямо в кувшин с молоком. Даже топтать пол грязными подошвами было совестно, поэтому прежде, чем явиться пред очи богов, я зашел к себе. Конечно, сейчас не было времени хорошенько отмыться и изгнать из шерсти вонь лекарств, прижиганий, крови, мочи и прочей грязи, налипшей на меня внизу, но я хотя бы почистил зубы, тщательно расчесал гриву (с некоторой опаской оглядев зубчики гребня на предмет вшей) и сменил одежду.
В саду никого не было; подумав, я поднялся выше и направился к трехгранным покоям на юге. И точно, все боги собрались там! Одного за другим я оглядел их — внимательно, будто видел впервые в жизни: вот Сиа, старый и седой, от выпуклого лба до кончиков пальцев усыпанный бурыми и желтыми пятнами; Нехбет, бледная и исхудавшая, с губами подрагивающими, как пара испуганных зайцев; Пундарика, равнодушный ко всему, не бодрствующий и не спящий; маленькая Падма, грызущая бодрящий корень так яростно, точно это тело ее врага; рядом с ней Камала — даже алая помада не скрывает синевы, расползающейся вокруг ее рта; чуть дальше Утпала — хмурый великан, то и дело касающийся бугристых шрамов на щеке, и Шаи, судя по сальным волосам и грязным туфлям, тоже только что вернувшийся в Коготь. Наконец, Селкет, Сияющая богиня: когда она наклоняет голову, ее зрачки вспыхивают красным, как два зеркала, обращенных к огню. И Ун-Нефер, Железный господин… Впрочем, на него я старался не смотреть.
Одно место сбоку от Сиа было свободно; как только я занял его, собрание началось. Сначала Железный господин обратился к Утпале:
— Расскажи всем то же, что и мне.
Тогда вороноголовый взял слово:
— Случилось то, чего мы ждали — и боялись — уже давно: теперь мы полностью отрезаны от южной страны. Вот уже пять лет, как Путь Стрелы стал непригоден для идущих по земле; два года, как птицы не могут перелететь через горы из-за снежных бурь. Но до последнего мне удавалось услышать голоса тех, кто на юге. Вчера не удалось.
— Может, это только временно? — робко спросила Нехбет; но Утпала покачал головой.
— Не думаю, что дальше станет лучше, — с чего бы?
— Ну и что такого, — хмыкнула Падма, вычищая плоским когтем застрявшие в зубах кусочки жвачки. — Подслушивать нехорошо.
Великан вздохнул и принялся объяснять терпеливо, как маленькому ребенку:
— Падма, там, как и здесь, наступают холода. Может быть, четыре великих реки еще не замерзли в руслах, но растения гибнут — и рис, и ячмень… Да что там, даже древние леса гниют на корню! Дикие звери выходят из нор и бродят по улицам городов, роясь в отбросах; между княжествами тут и там вспыхивают ссоры. В отличие от Олмо Лунгринг, южане не готовились к зиме, не делали запасов. Пока мы закончим Стену, их земли опустеют от голода или войн, и там уже некого будет спасать.
— Что ты предлагаешь? — медленно протянула Камала, почти не размыкая губ. Невольно я отметил бледность ее щек и испарину, блестящую на лбу; вороноголовой явно нездоровилось.
— Я… Я считаю, нужно поднять в воздух малую ладью — ту, что у нас осталась; и перевезти сюда столько южан, сколько получится.
Послышался легкий шорох — это все лха, кроме разве что Пундарики, повернулись к Железному господину; они ждали решения, но он прежде спросил:
— Нехбет, сколько еще переселенцев сможет прокормить Бьяру?
— Не знаю, — женщина вздрогнула, оглядываясь, и сжала в пальцах жесткую ткань подола. — Если считать тех, кто еще не пришел с окраин… Если они придут все… И мы не знаем, сколько лет поля еще будут давать урожай — двадцать? Десять? Меньше? Так что, если я скажу «пять тысяч душ» или «семь», это как гадать на узелках! И потом, как ты будешь выбирать, кому жить — а кому нет?
На несколько тягучих секунд молчание повисло в воздухе, но потом Эрлик ответил:
