— Господин там очень знатный, а зараза — совсем нехорошая. Сооовсем нехорошая! — отвечал парень, смачно цокая языком. Я хмыкнул, припоминая, что взял с собою от любовных болезней. Надо сказать, мои запасы подыстощились — в последние месяцы я редко бывал наверху. Находиться в Когте было тяжело; с тех пор, как Шаи ушел, жизнь там словно остановилась. Сиа все ждал возвращения сына, и его плечи, некогда прямые, мало-помалу согнулись, а пальцы начали дрожать. Нехбет иссохла от тревоги; Камала целые дни проводила в полусне, заглушая вином и дурманом ей одной слышные голоса; Утпала все прислушивался к происходящему за горами — и, конечно же, ничего не слышал. Знал бы он, что все города южной страны покоятся теперь в основании Стены! Разве только Падма еще верила в работу, которую делала.
Мы остановились у дома, показавшегося смутно знакомым. Большой, добротный, пахнущий свежей краской… Хозяин явно не беден! Тому свидетельством и высокий забор, весь в медных звездах, с расписными воротами; их открыла женщина в ярком полосатом переднике и, вложив в лапу провожатого серебряную монету, отправила того восвояси. Во внутреннем дворе были высажены кривоватые сосны с чешуйчатой красной корой и длинными иголками. Увидев их, я вдруг вспомнил — да это же дом Ишо Ленца! Я и правда бывал здесь давным-давно, при не самых… достойных обстоятельствах. Но зачем я понадобился почжуту? Уж точно не для того, чтобы исцелять увядшие лингамы!
Суровая женщина завела меня на второй этаж и почти втолкнула в комнату, освещенную только дюжиной масляных ламп. Пока мои глаза привыкли к полумраку, нос работал вовсю: воздух наполнял запах еды, горячей, только что снятой с огня… И точно, посреди комнаты поместился стол, заставленный большими блюдами. Чего только на них не было! Горы риса, желтого от шафрана, жареные птицы в павлиньих перьях и рыбы, плавающие, как в пруду, в чане благоухающего навара, подносы с хурмой и сливами (из городских теплиц, не иначе), башни свежих лепешек и сладости, прозрачные от меда… Я беззвучно застонал, сглатывая слюну. Когда в последний раз я ел что-нибудь, кроме замешанной на воде цампы и соленого мяса, такого жесткого, будто произведший его як научился питаться камнями вместо травы, и пить камни, и дышать, вероятно, ими же!
— Надеюсь, ты мне простишь все это, — приветствовал меня Ишо, указывая на изысканные яства. Сам он развалился на низком раскладном стуле, одетый не в наряд шена, а в просторное чуба из темно-зеленого шелка. — Я, если честно, люблю вкусно поесть. Но нынче, когда каждое зернышко на счету, печься о своем брюхе — кощунство. Однако ж сегодня у меня гость, а для гостя можно и расстараться! Так что прошу, не откажись разделить со мной этот нескромный ужин.
Сказав так, он оторвал лапу какой-то несчастной птицы и засунул ее в пасть чуть ли не целиком, чтобы вытащить уже белую, чисто обглоданную кость. Следом немедля отправилась плошка супа с мелкими круглыми момо, с которой шен управился одним мощным глотком.
— Не бойся, не отравлено! К тому же эта штука все равно не даст тебе помереть.
Испачканный соком палец ткнулся в мою грудь; маска отозвалась раздраженным гудением, точно шмель, пойманный внутри цветка. Почжут тут же отдернул лапу, а я, покорясь неизбежному, сел за стол и подцепил когтем кусок баранины. Пахла она ядрено, но приготовлена была отменно. Ладно, не пропадать же добру!
Наконец, когда блюда опустели, а животы наполнились, я спросил Ишо:
— Спасибо за угощение, но ты же меня сюда затащил не потому, что тебе не с кем поужинать?
— Нет. Конечно, нет, — отвечал тот, вытаскивая пробку из узкогорлого кувшина и разливая сладкое, тягучее вино. Я почел за лучшее не торопить его и терпеливо дожидался, пока шен прикончит один стакан и примется за второй. Опрокинув в пасть и его, Ишо повел лапой вокруг.
— Осмотрись-ка внимательнее.
Я завертел головой. Комната была невелика, без окон и мебели, если не считать стола, за которым мы расположились, и пары стульев. Все четыре стены, пол и даже потолок покрывала светлая ткань, прибитая на маленькие блестящие гвоздики; по ее поверхности бежал неразборчивый узор. При тусклом свете ламп я принял его за причудливую вышивку, но сейчас догадался, что это были чернильные знаки, вроде тех, которые использовал Зово, чтобы ослепить маску — Гаруду. Что же Ишо хочет этим сказать: что за нами здесь не следят или что никто не увидит, если со мною что-то случится?..
— Ага, да ты сразу понял, что к чему, — усмехнулся шен, хитро поглядывая на меня. — Значит, тебе не впервой!
— Не впервой что?
— Прятаться от Железного господина, разумеется, — отвечал тот. — Это хорошо. Я чувствовал, что не зря зову тебя.
— Что тебе нужно, Ишо?
Шен отставил недопитое вино в сторону и наклонился ко мне. В один миг он утратил свой осоловело-добродушный вид; его взгляд стал колючим и цепким, как репейник, а тело подобралось так, что ни шелковое чуба, ни слой мягкого жирка уже не скрывали таящуюся внутри силу:
