Но и в этом прекрасном месте провожатые не останавливались: им нужно было дальше, ко вторым воротам из почерневшего серебра. Эти стерег четырехрукий уродец, не менее отвратительный, чем его старший брат; миновав его, провожатые вступали в город. Хотя он уже видел много чудес по пути сюда, и в полях, и в пещере, город превосходил их все. Здесь горели десятки костров разом костры, и всюду сновали жители — маленькие существа, одетые в сизые, черные и бурые балахоны. Их лица закрывали повязки, расшитые цветными нитями и кусочками стекла; многочисленные подвески — связки ключей, крючки, иглы, скребки и лезвия — дребезжали у пояса. Все были чем-то заняты: одни начищали до блеска наконечники копий, другие лепили глиняные посудины, третьи таскали в амбары снопы сжатого мха, четвертые растирали на жерновах муку, пятые пекли пузырчатые лепешки, шестые шили, седьмые подкидывали в огонь какого-то трескучего, сухого сора… Никто не сидел без дела! Он вертел головой из стороны в сторону, распахнув глаза, выворачивая шею, стараясь увидеть и запомнить как можно больше. Воспоминания — это все, что он мог унести с собой в яму.
Увы! Когда жители замечали провожатых с их ношей, все работы замирали; все языки останавливались. Побросав копья, муку и влажную глину, маленькие существа падали ниц. Будто дорожные камни, их скрюченные тела отмечали путь ко дворцу — так он про себя назвал здание, которое было выше прочих в городе. Его бугристые крыши касались черных от копоти сводов мира; ковер самоцветов — лиловых, зеленых, голубых — выстилал изнутри стены и потолок. Драгоценности искрились и переливались ярче, чем плесень и грибы, растущие в пещерах; ярче даже, чем надкрылья жуков, живущих в полях!
На пороге дворца их встречала хозяйка. Она была под стать своему дому: высокая, сухопарая, с хвостом, волочащимся на три локтя по полу, и достающими до колен когтями, покрытыми темным лаком. Как и прочие жители, провожатые и стражи, женщина была укутана от макушки до пят в длинный балахон, но сшит он был из тонкой светлой ткани и украшен на груди и плечах сотнями мелких золотых кругляшей. Вокруг ее талии был обернут передник из грубой кожи, расписанный непонятными извилистыми знаками. Завидев гостей, хозяйка сгибалась в поклоне, а потом, распрямившись, указывала провожатым место, где следовало оставить их ношу — в самом сердце драгоценных покоев, под золотой дверцей в потолке, распахнутой по случаю праздника. Он всегда задирал голову, пытаясь рассмотреть, что скрывалось за нею, но видел только зыбкую, колышущуюся мглу.
Между тем снаружи взвизгивали рога, дребезжали медные тарелки и низко гудели трубы. Эти грозные звуки, отдававшиеся дрожью в груди, созывали жителей во дворец. Скоро весь город являлся сюда: не меньше сотни существ, больших и маленьких, толстых и тонких, цокающих когтями по каменному полу, шумно вздыхающих… и не говорящих ни слова. Когда все были в сборе, двое жителей — судя по свисающим до колен бусам из золотых самородков, помощники хозяйки, — кряхтя, вносили во дворец тяжелые тазы. Внутри в неглубоких лужицах сидели сонные, лениво похрюкивающие жабы: большие (чуть ли не в треть его роста!), круглые, с пятнистой бородавчатой шкурой. Глаза у них были желтыми, спины — бурыми, а бока, зоб и мешки на щеках — белыми; на голове вместо бровей росла дюжина маленьких острых рогов.
Тазы ставили прямо перед ним. Освободившись от ноши, помощники поджигали расставленные кругом плошки с пригоршнями сероватых кристаллов, похожими на соль; разгоревшись, те выпускали клубы едкого, стелющегося понизу дыма. Народ, собравшийся во дворце, зачерпывал его в пригоршни и подносил к ноздрям, шумно втягивая в легкие. Сама хозяйка становилась между посудинами, спиной к нему, лицом к жителям; подушечками мизинцев она касалась обеих жаб, собирая с защечных мешков капли желтоватой испарины, а потом тщательно облизывала пальцы и замирала, согнувшись, сведя плечи. Скоро ее начинала бить дрожь; длинный хвост стегал по полу, извиваясь, как раненая змея; и вдруг женщина распрямлялась, вскинув руки, и принималась бормотать что-то невнятное.
Тут же помощники торопливо подносили ей тарелки с красными спорами мха, белой мукой, блестками из толченых жучиных панцирей… Всем этим сором хозяйка густо осыпала спины жаб. Затем она обвивала толстые шеи тварей ожерельем из улиточьих раковин, будто связывая их друг с другом, опускала ладони на уродливые тупоносые головы и говорила, или, скорее, пела, обращаясь к отверстию в потолке:
— О, свет на небесном пороге,
Конец бытия и начало!
Все земли ты обнял лучами,
Весь мир, тобой созданный, отче,
Весь мир, что сыну дарован.
Жители города отзывались протяжным одобрительным гулом и, вторя голосу хозяйки, начинали бить пятками об пол — сначала тихо, потом все громче и громче; когти на их ступнях клацали, как бусины костяных четок.
— Далекий — ты нас согреваешь,
Сокрытый — где путь твой намечен?
Когда ты заходишь на небе,
Во мраке земля погибает,
Все спящие дрогнут, укрывшись
Тряпьем, глаз друг друга не видя,
Их золото вор похищает,
