Вокруг стало тихо — так тихо, как не должно быть на земле. Даже ветер куда-то исчез, будто ведьма запрятала его в волшебный узел. Из-за подрагивающих кисточек шарфа я увидел спину простершегося ниц шена. На черный шелк его чуба падали снежинки и, не тая, собирались на лопатках; шерсть на хвосте и гривне заиндевела и обвисла сосульками. Но перед кем он склонился?..
И тут раздался голос, до боли знакомый мне:
— Мой господин, — сказал Чеу Ленца — или Ишо, как я все еще звал его про себя, — мы привели вашу вахану.
— Да! — насмешливо каркнули в ответ. — И кое-что еще!
Шен с присвистом втянул воздух, да так и не выдохнул. Снова стало тихо; а потом чья-то ладонь отдернула покрывало, скользнула под грудь Чомолангме и в один миг с ужасной силой вырвала меня из кожаных пут, а потом отшвырнула прочь. Я упал — и замер, зажмурившись, закрыв уши ладонями, уткнувшись мордой вниз. Влажная кожа на носу тут же прилипла к холодному металлу, но это было не важно. Куда важнее было не поднимать голову, не смотреть, не знать, где я оказался.
— Как ты мог такое провор-ронить, а, Ленца?
— М-мне нет прощения, — едва слышно пролепетал Ишо; его зубы стучали. Меня схватили за шиворот чуба и приподняли вверх, так, что я раскачивался в воздухе, как кулек скисающего сыра. — Открой глаза — хуже тебе уже не будет, мальчик.
И я послушался.
Снег обильно сыпал из белого неба, то закручиваясь вихрями, то разлетаясь во все стороны; внизу, за пеленою серых облаков, горели красные стены Перстня. А прямо передо мной, всего в десяти шагах, на пороге своего дворца стояли боги. Я узнал почти всех — и переглядывающихся, раззявивших клювы вороноголовых; и Палден Лхамо в белом наряде, перепоясанном змеиной кожей; и Железного господина, тяжело опиравшегося на локоть своей супруги. За их спинами стояли двое богов, мне неизвестных, с головами грифа и чудного длинноносого зверя; и все они смотрели на меня — черными, желтыми, красными глазами, горящими, как у ночных птиц. Ветер перебирал их перья и шерсть, скользил по гладкой чешуе, стучал бусинами железных и костяных украшений. Из-за спин лха лился багровый свет, горячим шецу стекая по коронам из черепов.
— Ведь я говорил тебе — не все знания безвредны, — прошептал мне на ухо Ишо. Но хотя в голосе шена слышалось неподдельное сожаление, в его кулаке уже блестел кинжал-пурба — и я знал, кому он предназначался. За совершенное преступление могла быть только одна кара, и Ишо уже занес лапу для удара… Мое трусливое сердце застучало так, что я подумал — оно разорвется быстрее, чем трехгранное лезвие успеет проткнуть его.
— Остановись, — прозвучал вдруг тихий, надтреснутый голос; и я бы никогда не догадался, что они принадлежит богу — но шены, окружавшие Чомолангму, вздрогнули от этого шепота, как от удара плети. — Оставь щенка — теперь он принадлежит Когтю.
— Господин.
Ишо низко поклонился, убирая пурба в ножны. Черная тень заслонила меня от солнца — это Эрлик подошел к быку, сопровождаемый Палден Лхамо. Я почувствовал, что задыхаюсь, точно рыба, бьющаяся на берегу, — легкие отказывались принимать воздух. Бог склонил голову; только на мгновение его огненный взгляд задержался на мне. Чомолангма, повинуясь неслышному приказу, улегся на живот; красные занавеси хоуда распахнулись и сомкнулись снова, скрывая от глаз Железного господина и его супругу. Шены окружили вахану; Чеу Ленца встал впереди. Он все еще трясся от страха; губы под порослью светло-рыжей шерсти налились синевой, а глаза выкатились наружу, точно два пятнистых яйца. Один за другим вышли из Когтя вороноголовые и встали среди шенпо.
Во дворце остались только двое богов, чьих имен я не знал. Один из них, длинноносый, как макара, и морщинистый, как черепаха, склонился надо мною. Его уши, оттянутые серьгами-булавами, спускались ниже груди; светлую, голую кожу на шее и щеках усеивали мелкие крапинки и пятна размером с перечное зерно; на макушке пробивалась редкая седая шерсть. Я вспомнил — на тханка так изображали чудовищ из южной страны, зовущихся «пепельными», «двузубыми» или «слонами».
— Можешь идти? — спросил он. Я хотел ответить утвердительно, но из горла вышло только сипение. — Ну ладно.
И снова меня подняли чужие лапы. Лха уложил меня на сгиб локтя, точно новорожденного, и остановился, провожая взглядом своих товарищей. Что-то щелкнуло, и большая корзина с вороноголовыми, шенпо и Чомолангмой заскользила вниз на разматывающейся веревке мутаг — та протянулась прямо у меня над головою, прикрепленная к толстой вращающейся оси, вроде положенной на бок молитвенной мельницы. Должно быть, не одну сутру она успела начитать, пока боги достигли крыши Перстня — и вот, наконец, остановилась.
***
Когда за порогом небесного дворца остались только ветер и тучи, бог-слон обратился к своему товарищу с головою снежного грифа.
— Вот уж никогда не думал, что здесь снова появятся дети!
