— Лодочкина надо вернуть на место. Не спрятать его где-нибудь здесь, это не сработает, а доставить в то время, откуда он был изъят. Тогда получится, что датчик сработал случайно. А вам надо в письменном виде оформить своё открытие и подать на учёный совет.
— Ой… — Остап закрыл лицо руками и продолжал говорить в ладони: — Я буду оформлять две недели, две недели это письмо будет ждать очереди на рассмотрение, потом рассмотрение, потом проверка, потом «добро» на испытание, потом подготовка к испытанию и наконец, испытания. На это уйдёт три месяца, — последние слова Остап сказал, высвободив лицо из ладоней и обращаясь к Владимиру Дмитриевичу.
— Три месяца — это не тридцать лет, — рассудительно ответил тот.
— А давайте мы их не пустим? — предложил Игорь Васильевич.
— Не пустить службу безопасности? Исключено!
Сказав это, Остап посмотрел на прозрачную дверь.
— А что это с ними? — спросил он, указывая рукой на работников службы безопасности, которые так и оставались стоять под дверями, словно окаменев, один — с полуоткрытым ртом, второй — с полуприкрытыми глазами.
— Растяжка времени, — ответил Журавлёв-Осокин. — Обязательное условие при перемещении.
— Как это? — не понял Остап.
— Очень просто: время можно сжать и растянуть. Теорию относительности Эйнштейна никто не отменял.
— И какое соотношение? — спросил Остап и сам высказал предположение: — Один к тысяче?
— Один к миллиону. И это не предел. Суть в том, смотря для чего эта процедура применяется: хирургическое вмешательство — одно соотношение, перемещение во времени — другое.
— Хирургическое вмешательство — это, в смысле, операция на человеке?
— Да. Мы растягиваем время, и сложная многочасовая операция для пациента длится всего лишь минуты, а то и вообще мгновения.
— Вот как вы продвинулись! И как долго это может продолжаться? — Остап снова указал рукой на людей, стоящих с той стороны двери.
— В данном случае — не более часа. Но чем быстрее, тем лучше. Там, у нас, на удержание времени тратится немало энергии.
Только теперь Остап заметил, что двери кабинета напротив и указатель на них выглядят «смазанным» и «размытыми». Причём размытость тянулось в левую сторону и превращались в сужающийся шлейф. Этот эффект присутствовал и в помещении, где они теперь находились: дальние предметы выглядели так же «размыто», а ближние, хотя и чёткими, но изогнутыми, наклонёнными в сторону. И только люди, которые стояли как бы внутри невидимого шара, и предметы, находящиеся возле них, имели естественный и правильный вид.
Остап остановил задумчивый взгляд на Игоре Васильевиче и какое-то время молчал. Потом он начал говорить медленно, нерешительно и глядя мимо его, словно был в чём-то виноват:
— Алкоголизм и наркомания базируются в основном на психологической зависимости. А психологическая зависимость, в свою очередь, основывается на памяти. Что такое память? В клетках нейронов головного мозга есть нейтральные частицы, которые под воздействием электромагнитных импульсов — зрительных, слуховых, мыслительных, обретают полярность. Это своего рода запись как, например, на электронные носители или магнитную ленту. Но всё, что таким образом записывается, можно и стереть. Я создал частицы, которые реагируют на определённые понятия, в частности — на алкоголь. Попадая в мозг, они стирают эту память. Уже после одного сеанса терапии пациент не может вспомнить, что такое алкоголь.
Остап вдруг замолчал, и в образовавшейся тишине голос Игоря Васильевича прозвучал отчётливо и ясно:
— Изверг.
— Ну почему сразу изверг? — с обидой спросил Остап. — В России постоянно были проблемы с алкоголизмом. А это очень эффективный метод.
— Между прочим, таким же образом можно и записать новую память, — добавил Журавлёв-Осокин.
— Совершенно верно. Но это, пока что, ещё только в теории.
— Это у вас в теории. У нас уже во всю этим пользуются. Воспоминания, вызывающие отрицательные эмоции, стираются, а загружаются положительные.
— А у вас, там, в будущем, люди выпивают? — спросил Игорь Васильевич у Владимира Дмитриевича.
