Хотелось поскорее уйти из этого дома, только Лизу так просто с места не сдвинешь: она явно что-то задумала. Сэнди повезло, что мою девочку сдерживали ходунки, — прежняя, настоящая Лиза точно выбила бы ей глаз. Со дна моей души поднялось непонятное жуткое нечто, но я подавила его и быстро вывела дочь на крыльцо.
Лишь по дороге домой я сообразила, что чувствую. Ярость. Лоренс был свободен, но ни разу мне не позвонил. Как и Сэнди, я поставила бы деньги на то, что он сразу же со мной свяжется.
— Ну ты и ублюдок! — вслух подумала я, в ответ услышала ропот Лизы и добавила: — Хорошо, что ты бросила ту сушилку. Надо было еще больше посуды разбить!
Стоило упомянуть посуду, Лиза на миг застыла, потом начала озираться по сторонам, будто я вдруг перестала существовать. Только я, сгорая от гнева, едва это заметила. Машину я гнала во весь опор: пусть хоть один клоун в форме нас остановит! Мы с Лизой живо глаза ему выцарапаем.
По крайней мере, я выцарапаю. От происходящего вокруг Лиза не отрешилась, она лишь перестала воспринимать меня. Она рылась в салоне, что-то разыскивая, — один за другим ощупала подстаканники и переключилась на центральную консоль.
Я вцепилась в руль, как в тощую шею Сэнди. Мне и в голову не приходило, что Лоренс, получив свободу, не примчится ко мне. Даже мыслей таких не было! В глубине души — так глубоко здравому смыслу не достать — я верила, что он по-прежнему мой. Это казалось само собой разумеющимся, но, очевидно, только мне. Сколько порядочных мужчин я пропустила или не удостоила вниманием, потому что решила: с Лоренсом (как выяснилось, воображаемым) они не сравнятся.
Я вихрем слетела с шоссе и неохотно сбавила скорость, чтобы не задавить местных ребятишек. Лиза по-прежнему ерзала и копалась в салоне. Она подалась вперед и, сложившись почти пополам, шарила по полу.
— В чем дело? — раздраженно спросила я.
Уткнувшись лицом в колени, Лиза перебирала хлам, скопившийся в моей машине, — рекламные буклеты, мятые обертки из «Тако Белл», три или четыре триллера в мягкой обложке, носки Мози.
Когда я свернула на нашу подъездную аллею, Лиза наконец выпрямилась, издав по-петушиному торжествующий крик. В здоровой руке она сжимала стакан из «Старбакса», давно опустевший, но еще с крышкой. Лиза протянула его мне.
Я хотела взять стакан, но Лиза не отпускала. Она перехватила мой взгляд. Несмотря на усталость от тренировки, ее здоровый глаз пылал жизненной силой, а губы шевелились так же, как на кухне Сэнди, когда она подняла стакан для воды. В бассейне, едва я заговорила о разбитой посуде, Лиза ответила про траву утром. Сейчас она протягивает стакан из «Старбакса». Моя долго молчавшая девочка пыталась что-то сказать. Впервые со дня возвращения из клиники она сама начинала разговор.
— Лиза, в чем дело? Что-то про стакан?
Здоровая половина Лизиного лица просияла.
— Стакан? — переспросила я, и радостный Лизин вопль едва не сбил ей дыхание. — Стакан, стакан, стакан… Что со стаканом? Это как-то связано с женой Лоренса? С больницей? С Мози?
Стоило упомянуть Мози, Лиза трижды издала свой «да»-звук, так громко и отрывисто, что прозвучало похоже на лай — «да, да, да!».
Я смотрела то на Лизу, то на стакан. Гнев сменился облегчением и надеждой: раз Лиза так старается говорить, значит, ей есть что сказать. Значит, инсульт не стер ее воспоминания. Лиза не просто слушает и понимает, а реагирует, соотносит услышанное со своим прошлым, обращается к прежней, настоящей Лизе. Я потянулась, но не к стакану, а к ее запястью, и крепко его сжала.
Моя девочка обращалась ко мне единственным доступным ей способом, с такой настойчивостью, что речь, очевидно, шла о чем-то важном.
— Я во всем разберусь, — пообещала я.
Наконец я взяла у нее стакан и стиснула в пальцах. Это же письмо, самое настоящее письмо, которое прежняя Лиза прислала из дальней дали. Только вот написала она его на непонятном мне языке.
Лиза так устала, что «сейчас» превращается в огромное серое болото. «Сейчас» — это Лиза в ходунках наедине с клятой инсультной ногой и ополовиненным лицом. Лиза в своей комнате, она вылавливает картинки из бескрайнего моря памяти, которое плещется внутри нее. Такое ощущение, что инсульт пощадил лишь память. Вот девушки из рождественской телепрограммы. Вот танцовщицы из «Радио-сити», они выстроились в ряд и машут длинными мускулистыми ножками, как ножницами щелкают. Вот Чарли Браун[13] из мультиков на День благодарения; он изо всех сил бьет по мячу, который Люси уже отвела в сторону. Вот Малыш-каратист[14]; он болтает сломанной ногой, потом вытягивается в струнку — совсем как большая птица! — и другой ногой выбивает врагу зубы.
Нужно затолкнуть эти картинки в инсультную ногу: сила, смелость и грация явно не помешают.
