— Обожди, не торопись, — раздалось из темноты, и у фонаря вырос никому не известный детина с пиджаком, небрежно свисавшим с крутого плеча. К его сапогу трусливо жалась пегая собачонка. На плотное тело парня была, словно кожа, натянута морская тельняшка, и крошечная дырка растянулась на его могучей груди до размера медали.
— Это куда машина? — проговорил он густым басом. — На Арык? Законно.
И, подняв собачонку под брюхо, бросил ее в кузов.
— Эй! — закричал Толя. — Куда с собаками?!
— Жену еду встречать, — пробасил крутоплечий парень.
— Какую жену?
— Не твою, не бойся! — И парень бросил в кузов пиджак.
— Чего ты?.. Куда лезешь?.. Кто позволил?.. С собаками… — От возмущения Толя стал немного заикаться. — А ну слазь!
— Да ты что, смеешься? Я от самого «Южного» попутную ищу…
— Так ты еще и не с нашего совхоза!.. А ну слазь сейчас же!
— Я жену встречать еду. Ясно тебе или нет? Ну и тупой ты… Не уважаю я это…
И парень растянулся в кузове во весь рост, подманил собачонку, положил на нее, как на подушку, голову и быстро заснул.
— Новая мода! Лезут с собаками!
— Оставь его, — сказала тетя Груня. — Не загрызет тебя собачонка.
— И верно, не трожь… — бормотала Василиса Петровна. — Вишь у него руки-то — как ноги. Долго ли до греха… Пусть едет… Ну, прощайте, бабоньки. Коли чем обидела, досадила — не поминайте.
— Гляди за Аленкой, Василиса Петровна, — снова заговорила Лида. — Пожалуйста, уж доглядывай.
— И не думай об этом, касатка. И не переживай, — неслось из машины. — До самой парадной доведу, и в дверь постучу, и сдам с рук на руки, живую и невредимую. Даже и не думай об этом.
— Поехали, — сказал Толя.
Дверца хлопнула. Мотор зашумел.
— А Аленку-то! — закричала Лида. — Обождите! Аленку-то!
Аленка стояла у кабинки и старалась что-то втолковать Димитрию Прокофьевичу. Гулько хмурился и ничего не мог понять.
— Вы ее знаете… — говорила Аленка. — Тарасова Настя, которую на кино снимали… Тарасова, тракториста, знаете?
— Так в чем дело? — подозрительно спросил Гулько.
— А это его жена… В платье пестреньком ходит, в бумазейном…
— Ну и что же, что в бумазейном?
— Да как же вы не понимаете? — Аленка огорченно всплеснула руками. — Грудной у нее. Разве ее можно в кузове?..
Мать дернула Аленку и оттащила от кабинки.
— Сидите, Димитрий Прокофьевич, сидите! — торопливо говорила Лида. — Она у нас еще глупенькая. Ничего не соображает.
Но Гулько уже выпрастывал из кабинки полную ногу.
— Да не слушайте вы ее! — уговаривала его Лида. — Чего ее слушать… — И, ткнув Аленку в плечо, проговорила: — Вишь что наделала, бесстыжая!
А Гулько, сердито посапывая, поднялся на скат, залез в кузов и наступил на ногу тихой девушке. Некоторое время он постоял на ее ноге, высматривая место, и наконец неумело примостился в заднем углу.
— Не сяду! — испугалась Настя. — Нипочем не сяду.
— Садись! — прикрикнул вдруг Гулько, сверкнув глазами. — Будешь еще кривляться!
— Тебе делают уважение, значит садись, — добавил Толя. — Ездят взад-назад, да еще возись с ними.
Женщины на чем свет стоит ругали Аленку. А она недоуменно смотрела своими большими синими глазами на всех по очереди и ничего не могла понять. И действительно, откуда ей знать, что машина занаряжена в распоряжение главного механика совхоза товарища Гулько, что едет он в Арык по неотложному делу и стоит ему только приказать, никто вообще не поедет на этой машине, а поедет только он один, главный механик Гулько, и поедет в кабинке или в кузове, хоть на радиаторе — где ему будет угодно.
Мать наградила Аленку прощальным шлепком и подала в кузов, в руки Василисы Петровны.
Настя уселась с ребенком в кабинку и никак не могла с непривычки закрыть дверцу.
— Посильней стукни, — сказал Толя. — От души.
Ровным шумом зарокотал мотор. Внутри железной бочки явственно плеснул бензин, земля впереди осветилась, и машина тронулась.
Никто не плакал — ни Аленкина мама, ни другие провожающие. Заплакала только докторша тетя Груня, заплакала громко и сердито — на всю усадьбу. Почему заплакала докторша, Аленка не могла понять: может быть, ей стало жаль Настиного ребеночка-сосунка, может быть, саму Настю, а может быть, тетя Груня плакала просто потому, что была одинока и своих провожать было некого…
Она родилась в ауле, по-казахски говорила так же хорошо, как по-русски, а может быть, и еще лучше. Не только она сама, но и все ее предки родились в этих краях. Папа ее тоже был доктором. Его застрелили в первую мировую войну. И дедушка был доктором — он ездил по степи из аула в аул, и однажды, когда лечил киргизскую девочку от трахомы, его зарезал шаман. А папа этого зарезанного дедушки — прадедушка тети Груни — доктором не был, а служил у царя казаком и воевал с джунгарцами. Конечно, он плохо воевал, раз он был дряхлый прадедушка, и джунгарцы его в конце концов забрали в плен. А чем занимался папа прадедушки и где он жил, не могла сказать даже тетя Груня — так это было давно.
