Но за два часа до его появления в палату уверенными, решительными шагами вошла госпожа продюсер. Загорелая, с выцветшими под нещадно палящим казахстанским солнцем волосами, с бледно накрашенными губами, Ирина выглядела очень молодо, лет этак на сорок — сорок пять. А ведь в будущем году ей выходить на заслуженный отдых, о чем мадам не любила распространяться.
— Ну, здравствуй, милый! — сказала она, то ли случайно, то ли умышленно разминувшись с ним поцелуями.
Затем она присела к мужу на кровать и, вытянув длинные, покрытые густым коричневым загаром ноги, устроила ему выволочку за то, что он не сообщил ей о своей болезни.
Ипатов стал оправдываться. Дескать, не хотел, чтобы зря психовала. Потом рассудил так: киногруппу бросить она все равно не сможет. Да и не представлял себе, чем бы она могла помочь. Родных в реанимацию не допускали, а когда он начал поправляться, его каждый день кто-нибудь навещал. Машка вообще не вылезала из палаты. Приходила прямо из школы и торчала допоздна. Олег бывал реже, но при его невероятной занятости и на том спасибо. Вот спроси соседей, если не веришь…
Ипатов обернулся, но Александра Семеновича уже и след простыл. Видимо, ушел, чтобы не мешать встрече супругов. Алеша же выписался на днях, к чему Ипатов еще никак не мог привыкнуть…
Разумеется, случись что-нибудь с ним, продолжал бубнить Ипатов, ее бы сразу поставили в известность. А так — какой был смысл ее беспокоить? Словом, все хорошо, что хорошо кончается…
— Сволочь ты, Костя! — вдруг сказала Ирина.
— Весьма признателен, — ответил он, с любопытством поглядывая на янтарные бусы на высокой стройной шее жены, которых раньше он не видел у нее.
— Ты можешь не ерничать?
— Ну хорошо, сволочь так сволочь!
Она встала с кровати, подошла к нему и подняла за подбородок его голову.
— Ты очень скучал по мне?
— Очень.
— По глазам вижу, врешь!
— А ты?
— Я только о тебе и думала.
— Да?
— Нужны доказательства?
— Ну здесь, в палате, — усмехнулся Ипатов, — не очень разбежишься с доказательствами…
— Нет, милый, с этим надо подождать, — игривым голосом произнесла она. — До полного, полного, полного выздоровления.
— Все равно комнаты для свидания супругов в больницах не предусмотрены. Другое ведомство. Да и смерть здесь попроще, без фокусов. Лег спать — и нет. Вот сегодня ночью на этой койке один старик отмучился…
— На этой? — серые глаза Ирины испуганно расширились.
— Ты думаешь, она не очень для этого приспособлена? — иронически осведомился Ипатов.
— Нет, милый, меня поразило другое. Связь между смертью и этой, такой домашней, такой конкретной постелью.
— Ты полетишь обратно?
— Да, конечно.
— Как идут съемки?
— Как всегда. В этом месяце должны кончить.
— Премия светит?
— А я на что, милый?
— Ну хоть смотреть можно будет?
— Мура!
— О чем?
— Спроси что-нибудь полегче. Страсти-мордасти на восточный лад.
— С трудом отпустили?
— Да нет. У меня отличные помощники.
— Кто?
— Ты их не знаешь. Новенькие.
— Садись. Чего стоишь?
— Я еще ни Машки не видела, ни Олега. Чего тебе принести?
— Ничего не надо. Вон сколько всего в тумбочке!
— Ну что, милый, я пойду?
— Двигай!
Она быстро чмокнула его в щеку, он даже не успел ответить. Вот и снова разминулись поцелуями.
— Машку прислать? — спросила Ирина уже у двери.
— Не надо… Она сама придет, когда захочет…
— До вечера…
— До вечера…
Его всегда поражало, до чего внешне Ирина похожа на Светлану. Нет, до прямого, двойникового сходства было далеко, и все-таки, если бы их поставить рядом, они казались бы сестрами. Как приятно и трогательно когда-то узнавались в Иринином лице черты Светланы. Возможно, потому он и женился на будущей госпоже продюсер, что она напоминала ему его первую (а с Верой — вторую) любовь. Сама же Ирина этого сходства не находила. Однажды, увидев у него старую фотографию Светланы, она только и сказала: «Славная мордашка!» И ничего больше, хотя он и так, и этак подводил жену к мысли, что обе они принадлежат к одному женскому типу, сработаны природой по одному восхитительному образцу. Говоря так, в первые годы, жене комплименты, он был искренен. Неискренность пришла потом, когда оба поняли, что не любят друг друга, но жизнь прожита и надо как-то уживаться ради детей, кооперативной квартиры, собственного спокойствия и т. д. и т. п.
Фамилия поступившего в их палату нового больного была Чадушкин. Рыжеватая бородка, неорганизованно ползущая по мясистым щекам, придавала его простецкой внешности элитарно-мужицкий вид. Окинув подозрительным взглядом будущих соседей, он прямо в тапочках улегся на ближайшую к окну свободную койку (кровать покойного Станислава Ивановича) и сразу же сунул нос в хорошо узнаваемый по обложке журнал «Наш современник». Ипатов украдкой изловчился и подглядел: за прошлые годы. Значит, Валентин Пикуль. «У последней черты». Ничего другого быть не может…
