Было видно, что Галя сильно робеет отца, что она впервые оказалась в компании человека, который живет в окружении книг, мыслей, что-то печатает на машинке, говорит как по писаному.
– Ты знаешь, мне кажется, я разбудил в ней женщину, – тихо, чтобы не слышала Галина, но со значением сказал мне папа.
Чуть раньше у него была другая приятельница.
По его словам – сногсшибательная красотка, дорогая валютная проститутка, которую вызывали в болшевский дом творчества какие-то состоятельные творцы.
Папа с ней познакомился, когда она возвращалась с работы.
– Лена – выпускница филфака, – рассказывал мне он, – разговорились, позвал ее к себе. Выпили, почитал ей свои вещички, она прониклась.
– Старик, ты гений, я дам тебе бесплатно, – цитировал отец Лену. – Теперь нет-нет да и заходит…
Сегодня вспомнил по дороге на работу. Шел и думал, что никто не может похвастаться таким отцом.
Хотя, конечно, пока папа был жив, он часто бесил меня своими выходками.
Однажды он пропил мою сумку с инструментами, которую я привез в Москву, думая подрабатывать в свободное от учебы время электриком.
Другой раз он пропил магнитолу «Шарп», заработанную мной на озеленении, где я несколько дней с утра до вечера поздней осенью копал ямы по два доллара за штуку под посадку деревьев.
Когда я был студентом и мне часто нечего было есть, я от отчаяния иногда всерьез думал кого-нибудь ограбить на улице. Я ужасно злился на отца, что он не может помочь, что у него у самого никогда нет денег. И что это мне приходится ему помогать.
Сейчас понимаю, что это сделало меня сильнее.
Да, папа не оставил мне никаких материальных благ.
Но он дал мне что-то такое драгоценное, что трудно проговаривается.
Главное – у него всегда было свое собственное мнение. Иногда, в минуты отчаяния, я обращался к нему за советом.
И всегда это было нетривиальное предложение. Что-то такое, похожее на буддийский коан, над которым требовалось сильно поломать голову. И это тоже бесило меня, но заставляло думать и ломало шаблоны.
Он был невероятно щедрый и добрый человек – мой отец.
Да, и та реакция Вассермана на медкомиссии оказалась ошибкой. Никакой сифилис не мог пристать к нему.
И еще: однажды папа подарил мне мечту, которая стоит дороже миллиона. Но об этом в другой раз.
Папа любил выпивать с моими однокурсниками. Мое отсутствие его не смущало, наоборот – приободряло. Особенно он любил захаживать в общагу. Тем более что я там уже не жил начиная со второго курса.
Однажды образовалось проблема с закуской: не в чем было сварить пельмени. Водка есть, стаканы есть, кастрюли нет. Тогда папа предложил сварить их в кумгане. Этот металлический длинногорлый кувшин с ручкой-крышкой и длинным носиком я раньше привез от отца, чтобы хоть как-то украсить нашу комнату с ее желтыми ободранными обоями, и поставил его на книжную полку.
Когда водка была выпита и пельмени съедены, папа раскрыл истинное назначение сего азиатского кувшина.
– Кумган, – сказал папа холодно, вытирая жирный от пельменей рот тыльной стороной ладони, – это сосуд для подмывания в сортире.
Как-то я приехал к отцу и застал его с глазами, полными слез:
– И танцует он от Смоленска до Амура, – приговаривал папа, – и от Байкала до моря Лаптевых…
– Кто танцует-то? – спросил я. В этот момент я принюхался и почувствовал сильный запах спиртного.
– Кто-кто?! – слезы хлынули у отца градом. – Русский человек!
«Ну начинается», – подумал я.
– Ну танцует же, – предпринял я аккуратную попытку успокоить папу.
– Как ты не понимаешь, это же крест!
– Крест?
– Ты карту вспомни, – он покрестил рукой воздух: – От Амура и до Смоленска. И от Байкала до моря Лаптевых.
В начале Сретенского бульвара есть модерновый дом с башней и часами.
В этом доме жил друг моего отца Георгий.
Они познакомились много лет назад на Мангышлаке, в колонии строго режима, где добывали уран открытым способом. Георгий отбывал там срок за растрату, а мой отец работал вольнонаемным инженером. В тюрьму капитан первого ранга Георгий попал из-за жены: она похитила деньги из рабочего сейфа мужа и уехала с любовником на юг.
Все, кто знал этого блестящего морского офицера, армянина, умницу и красавца, говорили, что тюрьма его подломила. После отсидки он ни дня не работал официально, зарабатывал на жизнь тем, что писал диссертации на заказ.
Георгий был влюблен в мою маму. Когда она приезжала в Москву в командировку, то часто останавливалась у него.
– Будешь обижать Надю, я тебя убью, а сам на ней женюсь, – угрожал Жора отцу.
Потом, когда отец переехал в Москву, они редко виделись, чаще созванивались.
– Ты почему не заходишь ко мне? – сердито спрашивал Жора.
– Зайду, когда починишь часы на башне своего дома, – отвечал отец.
Вчера шел мимо, поднял голову, посмотрел на башню – часы идут. Георгий давно умер, отца тоже нет, осталась только эта история.
Отпевали папу в небольшой часовне в Подлипках.
Было человек десять, но помещение часовни было мало, все стояли близко, поэтому казалось, что народу много.
