Тьма проходит через мои ладони холодом, ночным дыханием морозя. И мокрая жижа начинает твердеть, леденеть, странным образом не обжигая потемневшие пальцы. Мгновение, другое, третье — и некогда напоминавшее глину вещество прочнее металла. Я делаю глубокий вдох и поворачиваю самодельный ключ. Дверь открывается со скрипом, как и любая старая расшатанная дверь, которой нечасто пользуются. Внутри затхлый воздух и темнота, но в темноте я теперь вижу лучше кошки.
Никого тут нет — ни плененной Отавии Иститор, ни каких-либо других людей, ни живых, ни мёртвых — это я тоже понимаю с первого шага. Облегчение затапливает меня, но с лёгкой, едва уловимой ноткой разочарования.
Да, это не жуткая тюрьма, не темница для невинных жертв, скорее — прибежище одинокого старца. Ковёр на полу. Кресло-качалка с мягким старым пледом и скамейкой-подставочкой для ног. Книжный шкаф, только книг в нем мало, в основном — какие-то бумаги. Шкаф, вероятно, для одежды. Я быстро прошлась по домику, все больше убеждаюсь в бессмысленности своего прихода, слежки и прочего. Обнаружила тесную уборную и маленькую заброшенную кухоньку, на которой, очевидно, давным-давно никто ничего не готовил, в очаге не было дров. Да тут и посуды-то не было никакой, разве что…
Я распахнула створку практически пустого шкафчика, чтобы рассмотреть небольшой предмет, привлекший мое внимание. Мысли витали где-то далеко, но внезапная находка заставила меня буквально врасти ступнями в пол. Я протянула руку и сняла с полки небольшую глиняную кружку, покрытую изрядно облупившейся розовой краской. С одной стороны кружки был нарисован цветок, явно детской рукой, с другой — старательно выведены сплетенные воедино буквы "О" и "И".
О.И. Отавия Иститор.
Эта находка словно снимает с глаз тонкую полупрозрачную вуаль умиротворения, невольно окутавшую меня. Я снова прохожусь по домику, но уже медленно, придирчиво, напряженно, разглядывая каждую мелочь, каждую деталь, оставив напоследок шкаф с бумагами.
В доме немало женских повседневных вещей. Старых, порой пыльных, но добротных, чистых и лежащих в порядке на своих местах. Костяной гребень для волос. Заколки и ленты. На кровати несколько вязаных зайцев — мама-зайчиха в платье, маленькие забавные зайчата, тоже в человеческой одежке. В шкатулке несколько украшений из жемчуга и серого турмалина, сразу напомнившего цвет глаз Вилора. Наверное, он похож на мать… В платяном шкафу висели запыленные старомодные платья, разноцветной горкой лежали шляпки, перчатки, в небольшом внутреннем сундучке — чулки, ночная сорочка. Судя размеру одежды, девушка была миниатюрной и стройной. Изящные туфли и сапожки, чистые, с несбитыми каблуками, почти что на детскую ножку.
Потом я все же открыла шкаф с бумагами. Несколько книг — сборник стихотворений, подходящих для девушек, пара не особо примечательных романов. И стопка черно-белых, слегка размытых рисунков, сделанных, видимо, углем, с едва заметными следами пальцев по краям. На всех — один и тот же человек. Одна и та же женщина. Вряд ли Отавия рисовала бы саму себя с таким исступлением и упорством, лист за листом. Но тогда…
На всех рисунках — десять седьмиц, не меньше — была изображена девушка, почти девочка, на вид — лет пятнадцати, впрочем, возможно, она была старше и намного. Очень милая, очаровательно непосредственная, чистый и светлый взгляд. Детский вид ей придавали немного пухлые щеки, слегка курносый нос, огромные, широко распахнутые глаза. Светлые пышные волосы. Лицо крупным планом — череда мастерски запечатленных выражений: удивление, задумчивость, радость, растерянность, сонливость. Рисунок, на котором девушка безмятежно спит, свернувшись клубком в кресле с книгой на коленях. Рисунок, где она что-то пишет, закусывая карандаш пухлыми мягкими губами. Да, это явно не рисунки самой Отавии, и так же очевидно, что на них нарисована она сама. На Инквизитора не похожа ничуть. Но с Вилором сходство есть — глаза, линия лба, пожалуй, нос.
Я присела в кресло, пытаясь призвать расползающиеся мысли к порядку. Вряд ли Отавия здесь жила, дом выглядет слишком пустым, холодным. Вряд ли служитель держал ее здесь взаперти. Но если так, зачем это все? И очевидно, что при всей моей любви к сестре и братьям, я не стала бы так методично изрисовывать стопки бумаг их портретами… Может быть, так лас Герих справлялся с переживаниями о ее исчезновении? Жаль, тут тьма не в силах мне помочь. Убить кого-нибудь или дом спалить — за милую душу, а в хитросплетениях человеческих отношений разбирайся сама, Вестая…
На сидении кресла лежала небольшая подушка, сидеть на ней было неудобно, и я в раздражении вытащила ее из-под себя. Подушка подозрительно хрустнула, и я просунула пальцы под наволочку. Еще одна пачка бумаг, не пачка даже, просто пара листов. Мне неожиданно стало душно. И страшно от тоскливого предчувствия беды.
