— Хотите кофе?
— Почему вы солгали? В чем дело?
— Или чаю?
— Кто такой Хоффманн?
— У меня есть зеленый, красный и обычный в пакетиках. Такие, знаете, их кладут в кипяток.
Крупные капли пота сорвались со лба директора тюрьмы и упали на блестящую поверхность стола. Оскарссон поднялся и направился к стеклянному, с желтыми дугами столику на колесах в углу кабинета; фарфоровые чашки и блюдца стояли на столике стопками.
— Нам необходимо знать ответ. Почему? Почему вы солгали?
— Главное — не передержать.
Леннарт не смотрел на нее, не обернулся, даже когда она в первый раз повысила голос. Подставил чашку под термос, налил кипятка, осторожно положил в чашку пакетик с изображением красного шиповника.
— Минуты две. Не больше.
Пошел назад.
— Молока?
Он нужен им.
— Сахару? Или и того и другого?
Херманссон сунула правую руку под куртку, на ощупь выхватила служебный пистолет из кобуры, вскинула руку перед носом у Оскарссона, взвела курок. Выстрел пришелся прямо в середину шкафа с одеждой.
Пуля прошила дверцу и ударила в заднюю станку шкафа. Оба услышали, как она упала где-то между ботинками — черными, коричневыми…
Оскарссон, с горячей чайной чашкой в одной руке, даже не пошевелился.
Мариана дулом пистолета указала на часы над столом.
— Осталось восемь минут! Вы меня слышите? Я хочу знать, почему вы солгали. И хочу знать, кто такой Хоффманн, почему он стоит у окна мастерской и зачем приставил револьвер ко лбу заложника.
Оскарссон посмотрел на оружие, на шкаф, на Херманссон.
Подошел к столу, сел.
— Я только что лежал на… ничейной койке в корпусе «К» и рассматривал красивый, белый, только что покрашенный потолок. Потому что… потому что я не знаю, кто такой Хоффманн. Потому что я не знаю, почему он стоит там и утверждает, что убьет моего лучшего друга.
Его голос… Мариана не могла понять — то ли в нем едва сдерживаемые рыдания, то ли это глухой голос сломленного человека.
— Я знаю… что тут дело в другом… замешаны еще люди.
Он проглотил комок, потом сглотнул еще раз.
— Мне приказали разрешить одному адвокату позднее посещение. Вечером, накануне приезда Гренса. Адвокат приходил к заключенному из отделения Хоффманна, к Стефану Люгасу. Люгас участвовал в первом нападении. И это его… утром застрелили. Адвокаты… вы, может, знаете, что, если кому-то из заключенных нужна информация… часто она попадает сюда именно через адвоката.
— Вам приказали? Кто?
Оскарссон вяло улыбнулся.
— Мне приказали проследить, чтобы ни Гренс, ни любой другой полицейский и близко не подошел к Хоффманну. Я стоял там, в комнате для свиданий, смотрел на Гренса, говорил, что интересующий его заключенный находится в больнице, что его можно будет допросить дня через три-четыре.
— Кто вам приказал?
Та же бессильная улыбка.
— Мне приказали перевести Хоффманна. В отделение, откуда его доставили. Хотя тех заключенных, которым угрожают, никогда не переводят обратно.
Херманссон уже кричала:
— Кто вам приказал?!
Улыбка.
— И мне только что приказали, что, если Хоффманн потребует открыть ворота тюрьмы…
— Оскарссон, нам необходимо знать, кто вам…
— Я не хочу, чтобы Мартин умер.
Мариана посмотрела в глаза, которые так долго прятались от ее взгляда, на часы над столом.
Осталось семь минут.
Она повернулась, выбежала, голос директора догнал ее уже в коридоре.
Она не остановилась.
Слова отскакивали от холодных стен.
Ноги связаны, руки связаны. Тряпка во рту. Ковер на голове.
Нитроглицерин на коже. Детонирующий шнур вокруг груди, живота, ног.
— Угол возвышения — тридцать два.
Он подтащил тяжелое тело к окну, пнул, принуждая встать и стоять там.
— Три вправо.
— Повторите.
— Взять три вправо.
Они приготовились. Диалог между стрелком и наблюдателем будет продолжаться до момента выстрела.
Ему нужно больше времени.
Хоффманн пробежал через мастерскую до склада, к второму заложнику, бледному инспектору.
— А ну кричи.
— Лента так режет…
— Кричи!
Пожилой человек был измучен, задыхался, голова свесилась набок, словно ему не хватало сил ее удерживать.
— Я не понял.
— Да кричи же!
— Что…
— Любую херню. Осталось пять минут. Вот это и кричи.
Испуганные глаза смотрели на него.
— Ну!
— Осталось пять минут.
— Громче!
— Осталось пять минут!
— Громче!
Хоффманн сидел неподвижно, прислушивался, осторожные звуки за дверью.
Они услышали.
Услышали, что заложник жив, и не войдут. Пока не войдут.
Пит зашел в кабинет, к телефону, гудок, два гудка, три, четыре, пять, шесть, семь, он схватил пустую фарфоровую чашку, швырнул о стену, осколки посыпались на письменный стол, потом подставку для ручек, в ту же стену,
— Объект не виден полторы минуты.
Его плохо видно.
