— Вот я не пойму, — возмущался он. — Допустим, что абсолютно всё, я контролировать не могу. Но родители могут прийти и сказать, у нас дети, столько-то человек, два раза в день, в любую погоду идут через лес в школу и обратно. Давайте решать что-то!
— Ну так всегда ходили. И наши мальчишки, — напомнила я.
— Так это когда было? Ты ещё Ломоносова вспомни. Тот тоже на учёбу аж из Архангельска в Москву ходил, — отмахнулся муж.
В итоге, отвозить и забирать детей стал небольшой автобус, приписанный к части. Форму для Али прислала Валя, младшая сестра Ольги, которая училась на хирургическую медсестру. Она вышла замуж за курсанта-танкиста и вместе с ним уехала служить в ГДР. Второй комплект, а также фартуки и целый десяток воротничков и манжетов, ей сшила Ирина.
Вот тут и вылезло воспитание ребёнка в казарме. Аля сама пришивала себе пуговицы, и воротнички с манжетами.
— Подшиву сложнее пришивать, — фыркнула внучка, откладывая форму.
— Чего? — переспросила я.
— Ну, бабушка, подворотничок! Ты что, не знаешь? — поинтересовалась Аля.
— Нравится тебе в школе? — расспрашивал её Генка.
— Конечно, — кивала Аля.
— Жаль, конечно, если придётся перестать, — хитрил Генка. — В школе же форма. И бантики обязательно. А ты волосы стрижёшь. Что делать будем?
— Будем отращивать, — тяжело вздохнула внучка.
Постепенно она привыкала к распорядку. К её занятиям, которые мы ввели, после операции, добавилась учёба. У неё не было ни одного свободного дня. Помимо школы были танцы, фехтование, верховая езда и игра на фортепиано. У неё идеально стояла рука, она легко запоминала ноты и соотносила их на клавишах. Но у внучки совершенно не было слуха. Уроки сольфеджио доводили её до слëз.
— Дин, зачем? — вздыхал Генка. — Ну, не хочет и не дано.
— А что ей дано? С тобой по полевым мотаться? — отвечала я. — Ген, сколько ты ещё пробудешь в армии? Уже все сроки прошли, не сегодня, так завтра передашь свою должность другому. И игры закончатся. А Аля научится усидчивости и поймёт, что нет такого понятия «не дано». Что она всего может добиться старанием и трудом. А упрямства ей и так не занимать!
Учения были настоящей головной болью. С трёх лет Чернобурка не пропускала ни одного полевого выхода. Впрочем, как и её подружка. У той даже был нарукавник с красным крестом и армейская медсумка. Лечила она правда сбитые колени и локти Альки, но как говорил наш замполит, пути были явно намечены, и в семья обозначился явный перевес в сторону медиков.
А после того, как ей позволили самой дать команду к залпу на учениях всего округа, так как командовал ими Генкин однокурсник и друг с генеральскими погонами, я думала, что вообще её из окопов не заберу. Поэтому, когда начинался полевой выход, по боку шло всё, и школа, и танцы, и фортепиано в первую очередь.
Зато мы подсказывали солдатам текст присяги, без ошибок называли детали автомата и бегали на занятия по оказанию первой помощи.
Двадцать пятого октября у младшего сына снова родился ребёнок. Косте исполнялось ровно тридцать лет. И родившегося мальчика, сноха назвала тоже Костей. Наблюдая за тем, как она буквально вьётся над внуком, я с обидой сказала, что если бы она хотя бы половину этого внимания уделила в своё время Але, то многое сложилось иначе.
К концу первого класса к нам начал приходить Анатолий с просьбой отпустить внучку с ним.
— Моя бабка просит, хоть раз живьём увидеть. Ей сто лет в обед, без преувеличения. — Просил он. — Сам отвезу, сам привезу обратно. До конца лета девчонка будет здесь.
А я, вспомнив вышитые пелёнки, переданные для внучки от той самой бабушки, не смогла отказать в просьбе.
Чернобурка вернулась только в конце июля, проведя чуть больше двух месяцев у родственников Анатолия. Тёмные волосы внучки так выгорели на солнце, что казались русо-рыжими. На носу высыпали конопушки, а я впервые видела внучку загоревшей. Солнце она переносила очень плохо, бледная кожа мгновенно сгорала и облезала.
А главное, за два месяца внучка заметно поправилась. Квартира снова наполнилась звонким смехом, немного возбуждённым во время рассказов голосом внучки, и всем тем, что я привыкла считать жизнью.
Рассказов было много. Аля многое замечала, сравнивала, а вернувшись, рассказывала нам. И рассказать было что. У Анатолия была огромная семья, со своей историей, со своими обычаями, со своей памятью. И Аля, несмотря на то, что оказалась там впервые, была неоспоримой частью этой семьи. Её там ждали, с ней знакомились. Старались понять, что за новый побег появился у старого дерева.
— Там столько родственников, что надо прям у крайнего деревенского забора кланяться и говорить, мол, здравствуйте родственники, — смешно округляла глаза внучка, — А то обижаться будут, что вот к ним перше, а мы роднее.
Как и каждый ребёнок, Аля быстро впитывала всё, что её окружало. После каникул в Черновицкой области в её речи появились украинские слова и та непередаваемая интонация, что навевала воспоминания о воспетых Гоголем местах.
