– Это из-за сына, – говорит ей Мария через мое плечо. – Она оплакивает Александра.
– Да хранит Господь его душу, – тут же отзывается Екатерина, и я чувствую, как ее рука тоже обвивается вокруг моих плеч. Пока мы вот так сидим, обнявшись и прижимаясь друг к другу головами, я вспоминаю, что Екатерина тоже теряла сыновей и что о ее потерях тоже никто не говорит. Ей тоже приходилось хоронить маленькие гробы, и ей тоже запрещали о них вспоминать. В мире нет ничего страшнее смерти ребенка, и мы оказываемся породненными и в этом уделе, связанными горем и потерями.
Вот так мы и остаемся, втроем, в объятиях друг друга, в затененной комнате, пока меня не отпускают слезы. И тогда я поднимаю голову, смотрю на них и говорю:
– Должно быть, я сейчас ужасно выгляжу.
Я знаю, что у меня спутались волосы, лицо и шея покрыты красными пятнами и распух нос и веки. Екатерина выглядит старше на десять лет, став сразу какой-то некрасивой. На густых ресницах Марии застыли две слезы, идеальные, как две жемчужины, ее щеки тронуты нежным румянцем, а дрожащие розовые губы складываются в улыбку.
– И я, – говорит она.
Арена, на которой проходит турнир в Гринвиче, ничем не уступает любой другой в Европе. Ложа королевы располагается напротив ложи короля, и мы с сестрами и нашими дамами усаживаемся на отведенные нам места. Генрих с друзьями, разумеется, не показывается в своей ложе. Они – участники этого действа, а не зрители.
Арена огорожена высокими флагштоками, на которых трепещут флаги, и земля насыпана просеянным песком, белым как снег. Зрительские места все заняты людьми, надевшими свои лучшие одежды. Приглашение на турнир могли получить только дворяне и их фавориты. Билетов на это зрелище не продают, потому что оно доступно только элите. Лондонские торговцы и простые фермеры тоже могут прийти посмотреть на турнир, но стоять им дозволено только за забором, да и то проводя собственные турниры за лучшее место. Самые молодые или самые дерзкие норовят забраться на забор, где им тут же отвешивают оплеух и сталкивают вниз, стоит их головам появиться там, где сидят вельможи. И когда искатели приключений падают вниз, все с удовольствием над ними потешаются. Бедняков во дворец не пускают, поэтому они устраиваются на набережной, где могут наблюдать за бесконечным движением барж, привозящих благородных зрителей к месту турнира. Зеваки стоят вдоль улицы, ведущей от обнесенного стеной дворца к Гринвичу и причалам. Именно по этой дороге ведут коней, и люди могут рассмотреть богато украшенные седла и костюмы участников, норовящих пойти боком и храпящих мощных боевых коней, ведомых под уздцы королевскими конюшими.
В воздухе появляется характерный запах турнира: дым от костров, где люди жарят бекон, чтобы было чем подкрепиться, когда турнир закончится, и от кузнечных горнов, возле которых коням быстро меняют подковы, конского пота и навоза, к которому примешивается странное ощущение азарта, как на скачках, и аромат цветов из гирлянд, которыми украшены зрительские ложи. Ради нашего удовольствия фруктовые сады лишились немалой части цветущих веток яблонь, а обилие дорогих белых и розовых цветов превратили ложу королевы в настоящий букет. Везде лежат небольшие букетики из первых роз, чтобы мы могли бросать их самым смелым рыцарям. В гирлянды и цветочные панно вплетены многочисленные, подобные звездам цветы жимолости, и их насыщенный медовый аромат наполняет окрестности. Королева и мы с сестрой, и даже фрейлины, искупались в розовой воде, и наше белье было надушено лавандой, так что несчастные пчелы, залетевшие в ложу королевы, путают ее с фруктовым садом.
Внезапно меня быстро, как молнией, настигают воспоминания о том, как мой муж, Яков, в расцвете своей силы и красоты, выехал на поле в зеленом костюме, как у простого горца, а сьер де ла Басти – в белом, и как я была королевой турнира, посвященного рождению моего первенца. Тогда я думала, что буду счастлива и успешна во всем и буду вечно править своей страной.
– Что случилось? – тихо спрашивает меня Мария.
– Ничего, все в порядке. – Я решительно гоню прочь свою грусть.
Все замерли в ожидании короля. Песок разровняли так чисто, что кажется, его вылизал морской прибой. У каждого прохода стоят слуги в ярких ливреях. Постепенно гул нервных шепотков и смеха начинает расти все громче, до тех пор пока внезапно не раздается рев труб, заставляющий всех замолчать. Огромные двери распахиваются, и на арену выезжает Генрих.
Сейчас я смотрю на него глазами посторонних зрителей, а не как его старшая сестра. Передо мною великий король и великолепный мужчина. Он сидит верхом на мощном черном жеребце с широкой грудью и крепкими ногами. Генрих велел подковать его серебром, и шляпки гвоздей теперь поблескивают на черных копытах. Седло, узда, нагрудник и стременные ремни сделаны из роскошной ярко-синей кожи, самой лучшей, выкрашенной в дорогой цвет индиго, и черная шкура коня сияет так, словно ее отполировали. Попона коня сшита из золотой парчи и расшита золотыми колокольцами, которые звенят от каждого шага мощного животного.
