– Обо мне не беспокойся – постараюсь им наплести что-нибудь. Подожди, это что? – он протянул картонную иконку, завернутую в целлофан.
– Небесный покровитель медиков – подарок мужа.
– Надо бы сжечь – некоторые боевики терпеть не могут крестов, иконок и прочего православного добра.
– Ну уж нет! – взмолилась Верочка. – Это теперь наша последняя надежда.
– Хорошо, – грустно улыбнулся Глебов и вернул бумаги. – У самого рука не поднимается бросить в огонь.
Верочка взяла образок, сунула под куст:
– Пусть послужит весточкой от нас.
– Пустое! Вряд ли его найдут среди этой неразберихи.
– Почему же? Если веришь, все возможно.
Светало. Гористые окрестности наполнялись утренними звуками – зашептала трава, запели птицы воскресшего мира. В этом жизнерадостном многоголосии Глебов различил отдаленное механическое завывание. Вскоре на склоне показался грузовик – бледные фары освещали путь к месту крушения. Послышалась чужая речь.
– Вот и они.
– Не положено! – отрезал начальник поисковой группы.
– Товарищ полковник, Иван Васильич, – не сдавался Турин. – У меня земляк летел этим рейсом – вместе с невестой.
– Хочешь опознать их трупы?
– А может, они живы?
– Дай-то Бог, капитан, хотя маловероятно. Марш в вертушку!
Вылетели в полдень. Долго блуждали над угрюмыми отрогами, снижались, рискуя попасть под обстрел. Наконец в одном из квадратов обнаружили останки летательного аппарата. Сделав повторный круг, приземлились около.
Вертолет выгорел основательно. В покореженной кабине маячил силуэт летчика, который, уменьшившись вдвое, выглядел скрюченным карликом. Кое-где из-под пепельных обломков торчали обугленные кости, оплавленные фрагменты воинского обмундирования. Рядом валялись тела – истерзанные огнем, в горелых лохмотьях.
Капитан осмотрел всех.
– Ну что, нашел земляка с невестой? – посочувствовал Иван Васильевич.
– Нет.
– Ладно, – полковник повернулся к солдатам. – Пакуйте «двухсотых» в мешки.
Турин отошел в сторону, закурил. Птица летела по небу. Дымка клубилась над ущельем. Поток вечности шумел внизу.
Докурив, капитан бросил окурок под куст. Уже собрался уходить, как вдруг заметил в траве небольшой предмет. Поднял – это была картонная иконка, завернутая в целлофан. Точно такую же он видел у Верочки, когда лежал в госпитале.
– Странно, – недоумевал Турин. – Как она здесь очутилась?
Остальных находка тоже удивила.
– Чудеса, да и только! – озадачился Иван Васильевич. – Ничуть не оплавилась. Нужно занести в протокол осмотра. Кстати, кто там изображен?
Турин взглянул на образок: облаченный в красный хитон святой держал в руках раскрытый ларец и тонкую ложечку, увенчанную крестиком. Он как будто приготовлялся дать лечебное снадобье, исцелить от слепого недуга, спасти. Слева направо от золотистого нимба вилась надпись: «Святой Пантелеймон»…
«При Навуходоносоре, царе вавилонском, Бог явил многие чудеса, в том числе спасение трех отроков в раскаленной печи, таким способом давая понять, что есть всевышняя десница, которая управляет судьбами людей».
Начальник караула закрыл книгу и вышел на воздух. Огненный закат догорал над Грозным. Вдали пламенели края кучевых облаков, оттеняя синюю густоту посредине. Трассирующие пули время от времени рикошетили о камни, стремительными искорками уносились ввысь. Все это напоминало громадную печь, в которой потрескивают горящие поленья.
Постояв у заката, начальник караула объявил:
– Сегодня пароль – Навуходоносор.
– Как?
– На-ву-хо-до-но-сор.
Помощник хмыкнул, почесал затылок и отправился передавать по цепочке.
В темное время суток войска в Чечне пользовались двумя паролями. Первый начинал действовать поздним вечером и означал какое-нибудь число, к примеру, семерку. Заметив приближающуюся фигуру, часовой кричал:
– Стой! Тройка!
Идущий из тьмы отвечал:
– Четверка!
– Продолжить следование!
Часовой мог выкрикнуть любую цифру, но ответ должен был в сумме составлять семерку. Ближе к полуночи подобная арифметика уже считалась недостаточной, и придумывалось второе заветное словечко. Сегодня им стало имя вавилонского царя.
Рядовой Порохов заступил в караул больным: жар томил суставы, каруселью кружилась голова, жутко хотелось спать. Однако жаловаться на сонливость не стоило – сержант Рыло, прозванный так за приплюснутый нос и поросячьи глазки, опушенные бесцветными ресницами, в ответ только резанул бы: «А цеглой по башке не хочешь?»
Накрапывал дождь. Дорохов переместился под дерево – крупные капли равномерно стучали по листьям, навевая сладкую дрему. Вечерняя тропа, уходившая на ту сторону, постепенно озарялась солнечным сиянием, и на ней выткался из света молодой чеченец – правый рукав его рубашки был наполовину пустым.
– Стой! – часовой наставил автомат и попробовал снять предохранитель, но пальцы как заколдованные безвольно скользили мимо.
– Ну что, будешь меня убивать? – голос юноши был мягким, почти голубиным. – Только скажи, за что? Жили, как братья, в великой державе, делились последним куском хлеба, а теперь стреляем друг в друга.
– Державы нет, вот некому и удерживать.
