К перепутью, где условились встретиться, прибыли без происшествий. Позаботился водитель Сергей – на лобовое стекло прилепил листок бумаги с надписью: «Группа генерала Лебедя». Листок действовал на чеченские блокпосты магически – машину пропускали, не задерживая. Еще бы! Московский генерал здесь почитался как пророк Магомет, поскольку спас боевиков от полного разгрома, подписав с ними мирный договор в Хасавюрте. Водитель, выводя птичью фамилию, полагал иначе: «Хоть какой-то прок от предателя – доедем с ветерком!»
На месте их дожидался джип вороной масти. Турин постучал по затемненному окну. Окно любезно приоткрылось – джентльменская улыбка нарисовалась в проеме:
– Okay?
– Окей! Поехали.
Джип помчался по дороге, лихо объезжая рытвины и воронки, чуть заросшие бурьяном. «Колесит как у себя дома, – ворчал водитель, едва поспевая следом. – Привык носиться по бродвеям». Турин заметил, что Бродвей – американская штучка, а впереди едет британец, подданный ее величества королевы.
– Что этот подданный здесь делает?
– Миссия у него такая – всюду свой нос совать.
– Не боится, что оторвут?
– Боится, но все равно сует. Англичане, Сережа, любознательный народец.
На повороте к селу Нижний Юрт остановились – вооруженные бородачи преградили путь. Выяснилось, что дальше может следовать только джип, вторая машина должна остаться у блокпоста.
– Полдень, – Турин взглянул на часы. – Если к трем не вернусь, сматывайся один. Понял?
– Удачи, капитан!
Затемненные окна джипа создавали сумеречную реальность, сквозь которую проступали кусты, высокий пригорок, большое кукурузное поле. На переднем сиденье подданный ее величества сладко похрустывал чипсами:
– Свобода! Будем давать свобода!
– Ага, свобода, – согласился Турин. – Ни пройти, ни проехать.
Встреча на селе оказалась бурной. Британца окружили боевики – по-приятельски обнимали, гоготали. Чувствовалось, что это – самый дорогой, самый желанный гость. Из кирпичного особняка, украшенного по сторонам минаретными башенками, вышел рыжебородый чеченец. Пожав британцу руку, распорядился:
– Привести!
Двое направились к сараю, откинули щеколду, выпуская пленника. Турин не узнал своего товарища – впалые щеки, обросшие редкой щетиной, огромные глаза, в которых затаился животный страх. От жизнерадостного офицера, обладавшего точеной выправкой, не осталось и следа. «Глебов, что они с тобой сделали?» – ужаснулся капитан.
Британец протокольно осведомился:
– What is your name? Как звать?
– Хлебов, – прошамкал беззубый рот.
– What?
– Прапорщик Алексей Хлебов.
«Вот мерзавцы! – выругался про себя Турин. – В наглую подсовывают другого». Это встревожило больше всего: а жив ли Глебов? Не прогуливается ли уже по райским кущам?
Нечаянно обмолвился:
– Это не тот!
Пленник обреченно склонил голову. Жирные мухи облипали тонкую кожицу, пропахшую гнилью. Он покачивался, как тростинка, которую вот-вот унесет ветер. Не в силах смотреть, капитан отвернулся. Заметив его сомнения, рыжебородый властно потребовал:
– Так тот или не тот?
Турин вдруг понял, что если откажется от этого человека, то примет на себя тяжкий грех: «Жить ведь потом не смогу – будет по ночам мерещиться, всю душу изведет».
Боевики с интересом наблюдали за происходящим. Не подавая виду, капитан подошел к Хлебову:
– Здравствуй, Леша.
– Вот и хорошо, – кивнул рыжебородый. – Забирай.
Послышался глумливый смех – чеченцы радовались, что сумели сбыть затхлый товар. Британец кашлянул, хотел поздравить с освобождением, но его обступили новые друзья, повели в дом, откуда доносился запах молодого шашлыка и сочной приправы.
Двор опустел. Бойкий пацан, вскинув оплечь автомат, звонко скомандовал: «Вперед!» Его переполняла гордость – отец доверил отконвоировать русских на окраину села.
Шли медленно – Хлебов едва передвигал ноги. За заборами люди занимались хозяйственными делами – чинили упряжь, копались в огородах, варили еду. На чужаков никто не обращал внимания. «Робеют, – догадался Турин. – Опасаются увидеть. Ведь увидеть – значит стать сопричастным».
На окраине пацан показал вдаль:
– Туда! Туда!
Капитан посмотрел на часы, мысленно прикинул расстояние до блокпоста – времени оставалось тютелька в тютельку. Справился у Хлебова, может ли двигаться быстрее? Тот неуверенно пообещал.
– Понятно! Придется делать марш-бросок. С полной выкладкой.
Турин взвалил доходягу на закорки, побежал трусцой. Неожиданно прогремели выстрелы – пацан забавлялся над неуклюжим бегом, паля в воздух. «Ничего, ничего, – подбадривал себя капитан. – Мы еще посмеемся».
Поначалу прапорщик казался легким, почти невесомым.
– Тебя хоть кормили?
– Кормили. Щепоть сухого гороха, корка хлеба… в день.
– Все?
– Все.
– Да, не разжиреешь.
Сырая земля налипала на армейские ботинки большими комьями, и капитан пожалел, что утром, собираясь в путь, не надел резиновые сапоги, прихваченные с собой из Питера. Бежать в них было бы легче – глина к подошвам не так пристает. Но ему хотелось выглядеть перед британцем достойно – все-таки русский офицер.
– В плену давно?
– С мая.
– Работал?
– Бревна таскал… строил блиндажи… в горах.
