– Ничего не говори ему, похорони эту историю, и через два месяца все будет забыто. Смотри, он больше не вспоминает о… ух ты… забыла ее имя. О студентке, с которой у него был роман.
Габриэль выразительно вздернула брови, демонстрируя огорчение пополам с раздражением, что вызвало у Эмы желание шарахнуть ее стаканом по носу. Она уже собиралась заявить, что ее несогласие и так очевидно, поэтому нечего гримасничать, но тут спинка Эминого стула завибрировала. Она подхватила дергающуюся сумку и стала рыться в поисках телефона. Вызов она, конечно, пропустила и заметила, что Блестер пытался связаться с ней четыре раза подряд. Она извинилась перед девушками, взяла сигарету и вышла на улицу, чтобы перезвонить ему.
– Алло? Все в порядке?
– Я тебе десять раз звонил, а ты все не отвечаешь.
Его голос панически дрожал.
– Всего четыре. Извини, но он у меня на вибрации. Все хорошо?
– Нет. Мне плохо.
– Что случилось?
– Не могу вздохнуть.
– Это стресс. Постарайся успокоиться.
– Мне надо в больницу.
– Нет, Блест. Еще не надо.
– Дьявол… как тебе объяснить? МНЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПЛОХО, ПОЙМИ.
– Это все от головы! Достаточно тебе успокоиться, и ты начнешь дышать, выпьешь травяного чаю и все пройдет. С тобой ничего страшного не случилось.
– Ну да, конечно, все от головы, а потом окажется, что это рак мозга с кучей личинок, а ты призываешь меня попить горячей воды.
– Ты сейчас в полном бреду. Успокойся.
– В бреду, в бреду… Это симптом множества смертельных инфекций. Ох, ты… – Она услышала, что он плачет. – Эма… Мне кажется, я умираю…
– Дыши. Вернусь через час и займусь тобой.
– Через час? Елки-палки… через час… Ну ты сука, гадина бездушная. Как по-твоему, сколько эмболий мозга случается в мире
– Приду как только смогу.
Он, не говоря ни слова, отключился – признак пугающе плохого состояния. Эма проглотила порцию токсичного дыма, возведя глаза к небу. К безнадежно светлому парижскому небу. Даже среди ночи не было видно ни единой звезды. Неизменная пелена, простирающаяся над их безумными головами. Габриэль – бывшая шлюха, Алиса – Водяная Лилия, Фред – звезда, а у Блестера в мозгу личинки. Вполне возможно, что она – самая уравновешенная личность посреди всего этого бардака. Бардака, над которым через несколько лет она будет смеяться. Эма отбросила окурок и позвонила Блестеру.
– Посиди тихо. Буду через пятнадцать минут. До скорого.
Она заехала за Блестером и отвезла его в больницу, которая – весьма удачно – находилась неподалеку. Может, он и квартиру специально так выбрал, кто знает, до чего могут дойти ипохондрики. Они прождали больше часа в коридоре, где жара усиливала отвратительные больничные запахи, рядом с бомжом, орущим нечто нечленораздельное через каждые пять минут. Все это время Эма пыталась успокоить Блестера, который переходил из полуобморочного состояния в полубезумное. Затем она вернулась в приемный покой к изрядно взвинченному дежурному врачу. Тот заявил, что не виноват и пусть она жалуется в министерство на урезанный бюджет больницы; к тому же люди, подобные ей, никогда не приходят на акции протеста поддержать работников скорой помощи. Эма поняла, что у него тоже была тяжелая ночь, и вернулась в коридор, испытывая подобие сочувствия. Она спрашивала себя, не связана ли и эта реформа с ОРПГФ. Судя по тому, что она выловила из объяснений Фреда, так оно и есть. Она немного растерялась. Как-то она забыла, что хоть выбросила из головы ОРПГФ и все безумные политические заявления, они от этого не перестали существовать. Реформы продолжались, и даже если они казались весьма далекими, их последствия для Эминой повседневной жизни были вполне ощутимы. Например, необходимость проторчать целую ночь в отделении скорой помощи. Вместе со свихнутым бойфрендом.
В конце концов их принял настоящий врач, чьи пугающие черные круги под глазами Эма сразу заметила, и ему удалось успокоить вышеупомянутого свихнутого бойфренда, проведя исследование, подтвердившее, что с ним все в порядке. Еще полчаса спустя они сидели на скамейке в ста метрах от больницы и курили. Блестеру было необходимо передохнуть. Давящая духота препятствовала малейшему физическому усилию. Эма в который раз заметила, что парижская ночь затянута розоватой пеленой. В жару рекордные цифры загрязнения воздуха обновлялись с пугающей частотой. Погрузившись в созерцание своей обуви, Блестер сказал ей:
– Прости меня. Ты не бездушное чудовище. У меня как-то само собой вырвалось.
– Бездушная гадина, – поправила она.
– И не она. Ты обиделась?
Вместо ответа она прижалась к нему, уткнувшись носом в шею. Конечно, она не обижалась. Она начинала привыкать к его приступам ипохондрии, училась мириться с ними. Заботило ее лишь то, что она бросила Стерв. К ее огромному удивлению, Габриэль не отпустила ни одного замечания по поводу ее поспешного ухода, тогда как Алиса, напротив, выглядела огорченной. Эма тупо извинилась несколько раз подряд и ушла. С тяжелым сердцем, но все-таки ушла.
