Температура в баре поднялась на несколько градусов. Хороший танцпол – лучшее средство поверить, что уже лето. С этим не поспоришь. Левее, недалеко от бара, Габриэль что-то живо обсуждала с Фредом, сопровождая свои слова бурной жестикуляцией. После ее очередной реплики Фред расхохотался. Рядом с ними парочка самозабвенно целовалась под скептическим взглядом толстого Робера, протиравшего стаканы. Эмин взгляд скользнул вдоль стойки к входной двери, которая как раз открылась. Она всмотрелась и узнала Блестерову шапку “пингвин”. Этот головной убор был самым смешным из всех, что она когда-либо видела. Нечто вроде ушанки с пришпиленной сверху большой мягкой игрушкой-пингвином. Блестер купил ее в парке аттракционов, а потом она валялась без пользы в его гостиной, пока в один прекрасный день Эма не положила на нее глаз. По какой-то загадочной причине от одного вида этой шапки ей становилось радостно. И тогда у них появилась традиция: в дни, когда Эма была в дурном настроении, Блестер надевал ее, чтобы снять напряжение, но делал это всегда у себя дома. Впервые Эма видела, чтоб он надел пингвина на улицу. Она тряхнула головой, а он, улыбаясь во весь рот и поминутно повторяя “извините, простите, позвольте пройти”, пробирался сквозь толпу. Он выглядел веселым, словно нашкодивший-ребенок.
– Видишь? Я надел пингвина в знак мира.
Они стояли друг напротив друга, и когда он кивнул, лапки пингвина дернулись. Она почувствовала, что, как ни глупо, растрогана до слез.
– Я боялась, что ты не придешь, – призналась она.
– Ты без Алисы?
Эма перестала сдерживать свое раздражение из-за предательства друзей, которые наверняка прямо сейчас трахаются. Чтобы утешить ее, Блестер пошел за выпивкой. Постепенно вечер становился все лучше и лучше. Он вернулся с водкой и пивом.
– И как прошло сегодняшнее интервью? – спросил он, снимая шапку.
– Ну уж нет! Надень ее, пожалуйста! Погоди, вот так. – Она натянула ее до самых его ушей и с восторгом разглядывала Блестера. – Предупреждаю, рассказ займет много времени. Это было не настоящее интервью. Я отправилась выуживать инфу у госпожи министра.
Она пересказала ему все перипетии сегодняшнего дня, особо выделив вопрос расследования и лишь мимоходом упомянув, что парень с какашками пытался ее клеить, а она, разумеется, его послала. В заключение она спросила у Блестера, как он оценивает реакцию министра.
– Если честно, по-моему, ты немного преувеличиваешь. Возможно, у нее и правда больше не было времени на разговоры. И ты сама сказала, что она отвратительно вела себя все интервью.
– Конечно. Но она стала совсем другой, когда я заговорила о “Да Винчи”.
– А может, и нет. Ты же ее не знаешь. Что, если для нее это нормальное поведение?
– Послушай, но я же там была. Я ее видела.
– А что ты на самом деле видела? Что она напряглась, потому что ей надоело с тобой разговари-вать?
– Нет, все было не так, можешь мне поверить!
Он равнодушно пожал плечами.
– Если для тебя это так важно, верю, – согласился он, иронически ухмыляясь.
– Но почему ты считаешь, будто я придумываю?
В раздражении Эма заговорила визгливо.
– Сказать честно? Мне кажется, ты должна скорбеть по своей подруге, а не пытаться отыскивать подозрительные знаки и сигналы там, где их нет.
– Как ты можешь такое говорить?
– Да что ты нервничаешь?
– Я нервничаю, потому что это невыносимо. Я с тобой делюсь важными вещами, а ты мне не веришь.
– Но в этом нет ничего страшного.
– Для тебя – ничего страшного. Тебе на это плевать. А для меня – речь идет о моей лучшей подруге, у которой пуля снесла пол-лица.
Он положил своего пингвина на диджейский пульт.
– Погоди. Ты хотела узнать мое мнение. Если тебе нужно услышать, что ты права, задай вопрос любому парню в этом зале. Он будет рад угодить тебе. А я искренне отвечаю, что я по этому поводу думаю. Ты заводишься не пойми отчего.
