Было восемь часов утра. Небо затянуло, моросил дождь. Симеон Дельма открыл ставни книжной лавки, взял швабру, протер влажной тряпкой полы, а затем расставил стулья вокруг круглого стола у камина. Это была идея месье Мори – он стремился создать в лавке уютную атмосферу библиотеки. На верхней ступени винтовой лестницы показался заспанный Жозеф.
– Доброе утро, месье Пиньо, хорошо спали? – поприветствовал его Симеон Дельма.
– Я бы так не сказал. Скажите, ну, почему мы рождаемся беззубыми? Этой ночью я вставал к малышке Дафнэ три раза. А вот вы, месье Дельма, судя по всему, бодры и полны сил.
– Я всегда так боюсь опоздать, что приезжаю раньше времени. О, кто-то идет!
Снаружи у витрины стоял гостиничный лакей и подавал какие-то знаки. Симеон открыл ему дверь.
– У меня пакет для месье Мори. Надо, чтобы он расписался.
– Давайте мне, – сказал Жозеф.
– Разве вы – месье Мори? Мне сказали, он японец.
– Я его зять.
– Сожалею, месье. Мне велено отдать пакет адресату лично в руки.
– Симеон, будьте добры, позовите патрона, я не в силах, – простонал Жозеф, облокотившись на стойку.
Кэндзи зашнуровывал ботинки, когда в дверь его квартиры постучал Симеон Дельма. Он рассыпался в извинениях по поводу своего вторжения и попросил хозяина спуститься.
Расписавшись в получении и дав посыльному на чай, Кэндзи уселся за письменный стол, под любопытным взглядом зятя вскрыл пакет и, залившись краской, поспешно спустился в подвал.
– Да что это с ним такое?! – вскричал Жозеф. – У меня назначена встреча, мне надо уходить.
Кэндзи пересек хранилище, где возвышались горы книг, и прошел в бывшую лабораторию Виктора, где Жозеф теперь держал личные бумаги и энциклопедии. Укрывшись в этой маленькой комнатке, Кэндзи при свете газовой лампы рассмотрел содержимое пакета: там оказался надушенный конверт и фотоальбом, где Фифи Ба-Рен, под сценическим псевдонимом Фьяметта, представала во всей красе. Возбуждение охватило Кэндзи при виде этой роскошной женщины в легком неглиже. Он вспомнил про Джину и устыдился: нет, он должен хранить верность любимой. Кэндзи отложил альбом и поднял взгляд на старые пожелтевшие фотографии на стене: мадам Пиньо тянет руки к пухлому младенцу… А вот и сам Кэндзи, беседует с букинистом с набережной Малакэ… На другом снимке была изображена незнакомка в ратиновом пальто, пересекавшая Реннскую улицу…
Кэндзи решился распечатать конверт.
Мой дорогой микадо,
Ты – дрянной мальчишка, а ведь когда-то ты называл меня «моя кошечка». Неужели ты забыл свою подругу? С самой премьеры я напрасно ожидала, что ты придешь в театр. Почему ты избегаешь меня? Чем я провинилась? Приходи. Шлю тебе контрамарку. И не откладывай, спектакль идет только до начала декабря.
Эдокси,
а для своих Фифи Ба-Рен.
Кэндзи перечитал письмо еще раз, задумался на несколько секунд, а потом разорвал послание в мелкие клочки. Но контрамарку не тронул, напротив, сунул в карман. А альбом? Неужели его тоже придется уничтожить? Кэндзи схватил экземпляр «Фигаро», намереваясь завернуть в газету альбом с фотографиями бывшей любовницы. Он машинально пробежал глазами страницу – и увидел два имени, подчеркнутые карандашом. Кэндзи поднес газету к свету и прочитал:
Отопление фиакров становится смертельно опасным. Двое мужчин – Деода Брикбек, служащий парижской обсерватории, и Максанс Вине, рабочий-литейщик, проживающий в заведении Тисран на улице Алезья…
На полях была пометка: «
– Когда это случилось? – пробормотал Кэндзи, проверяя дату на газете. – 18 ноября, не так давно. Час от часу не легче. Интересно, Жозеф снова с ним заодно? Значит, оба моих компаньона играют в детективов. Неудивительно, что им не до торговли! Ну, ничего, я наведу здесь порядок!
Спрятав компрометирующий подарок Эдокси под стопкой журналов, Кэндзи поднялся наверх и стал перебирать карточки своего каталога. Но сосредоточиться ему не удавалось – поведение компаньонов возмущало Кэндзи. Он уже жалел, что обнаружил эту проклятую газету.
«Если они снова взялись за свое, прощай покой! Работать мне, очевидно, придется одному! Они просто издеваются надо мной!»
В глубине души Кэндзи прекрасно сознавал, что злится не столько на Жозефа и Виктора, сколько на себя самого – из-за Эдокси Аллар.
«Нет, я не пойду в театр, – подумал он. – И избавлюсь от контрамарки».
Он должен обуздать свои страсти, держать себя в руках.
