бедной хижины. Он пролезает в щель, куда, казалось, не может проникнуть ни единый луч света. Мало того, этот грозный призрак стучится в ваши собственные сердца: глядя на тот новый мир, который вы создали, прошлое начинает казаться многим из вас прекрасной грезой, и страшно вам по ночам, когда вы думаете о тех потоках черной неправды,
которую вы на него бессмысленно, безрезультатно вылили. Так жестокий воин и палач Савл, встретив тень Христа, кроткую и призрачную, не смог выдержать вопроса Божественного Привидения: «За что ты Меня гонишь?» И близок день, когда из ваших рядов выйдут Павлы, обратившиеся из Савлов, и они будут наиболее горячими защитниками и
восхвалителями той старой России, которую они же так ужасно оклеветали! (Голос: «Кончайте!»)
Подсудимый: Кончаю. О десятой заповеди мне сказать нечего. Я уже говорил о ней. Ею запрещается социальная зависть, ею запрещается натравливание бедных на богатых, ею запрещается вражда классов, ею запрещается как раз именно основание и базис всего социалистического учения. Со всей силою, на какую вы были способны, вы восстали против нее. И вот прошло несколько лет, и вы отреклись от этой основы. Теперь вы внушаете смирение, вы внушаете
всем гражданам захваченного вами государства терпение, вы освятили социальное неравенство, вы вновь воссоздали социальную лестницу и позволили двигаться по ней вверх и вниз, в зависимости от способностей людей. И даже более того. Вы усилили это неравенство. Оно сейчас более острое, чем раньше. Гоняясь за одной большой целью, которую вы выражаете словом: «Все на экономический фронт», вы зажали в тиски все зависти и неудовольствия, все то, что собрано в суровом запрещении: «Не пожелай ничего, елика суть ближняго твоего». На Западе, в этих буржуазных странах, которые вы мечтали перевернуть, там применение Моисеева закона все же не так сурово, как здесь. Там, правильно или неправильно, но все же существует отдушина. Когда ад озлобления и зависти слишком переполняет сердца более бедных, они, объявляя забастовки, выражают свой протест и, так сказать, этим срывают сердце. Редко это достигает цели, потому что редко хватает у них разума не требовать больше, чем дать возможно. Но есть хоть отдушина. Здесь же, в республике рабочих и крестьян, в социалистической респуб
лике, руководимой партией коммунистов, здесь у тех, кто находится внизу социальной лестницы, отнято и это. Работайте и молчите. Забастовка? Со всякой забастовкой расправляется у вас ГПУ так быстро, что она не смеет и возникнуть. Тот, кто посмеет предложить забастовку, того ждет бесследное исчезновение в тайных подвалах, где моторы заглушают всякий стон.
Вот чем вы закончили поднятое знамя за лучшее будущее «голодных и рабов».
Но вы спросите, если все это так, если вы сейчас неукоснительно исполнительны в отношении Моисеева закона, то какая же такая огромная пропасть между вами и мною, именно за этот закон разрывающимся?
Есть огромная разница. И чтобы я простил вас… (Крики возмущения, смех, неистовый шум: Остановите Поприщина! Да прекратите этот бред!)
Председатель: Я в последний раз делаю вам замечание!
Подсудимый: Я тоже думаю, товарищ председатель, что в «последний» раз… Присутствующих граждан удивляет, что я говорю об условиях моего прощения их… (Крики: «Какая наглость!»)
Подсуди мый: Но меня не надо понимать буквально. Я знаю, что вы судите меня, а не я вас. Но ведь в мире идей, а здесь борются идеи, все обстоит совершенно иначе. В мире идей вы пришли ко мне, а не я к вам. И в этом понятии я могу диктовать «условия прощения». Условие же прощения одно: признайте ваши заблуждения открыто и всенародно. Пока вы исподтишка, контрабандой, воруете у нас наши знания и опыт, которые не наши, которых мы только временные владельцы, ибо получили их из неизмеримой глубины веков. И вот, делая по-нашему, вы продолжаете болтать всю ту несуразную, безграмотно-наскоро сколоченную чепуху, которую детскими каракулями нацарапали на бакалейной бумажке — сначала Маркс, а потом Ленин. Условие моего прощения — это громкое и отчетливое ваше признание и сознание: да, мы ошиблись, когда подняли знамя бунта против Белой Мысли.
Умоляю вас, не думайте, что я — сумасшедший. Если я говорю о том, что я могу даровать вам прощение, то только потому, что я здесь единственный представитель того огромного мира, против которого вы согрешили. Я — ничто, но в сравнении с вами я то же, что единственно разумный че
ловек среди безумцев, и мне жалко вас! (Голос: «Это просто невероятно!»)
Подсудимый: Не смотрите на меня глазами, в которых смешивается крайнее удивление с каким-то насмешливым сожалением. Вы думаете: сегодня вечером, милый друг, finita la comedia, и ты отправишься куда следует. Под звук пущенного мотора ты «кончишь свою речь». Как вы наивны, вы совершенные дети! Вы уничтожите тело, которое мне достаточно надоело, и думаете, что это будет для меня великое несчастье. Несчастье будет для вас, если мне не удастся заронить хоть луч света в беспросветный мрак вашего сознания. (Голос: «Бедные — мы!» Смех.)
