Чтобы развеять Федькину хандру, мы с Павликом водили его в музей камней на Моховой. Если пройти мимо окаменевшего дерева и трилобита в известняке юрского периода вниз по лестнице, там будут гардероб, туалет и буфет: все, что нужно для красивой жизни. Придем, сядем за столик, наберем самого вкусного – окрошку, борща со сметаной, свиную отбивную, капустные салаты, компоты. Напьемся, наедимся, и начинается любование камнями. Пашка на каждый малахит с аметистом восторженно орет:
– Вот здорово, черт! Вот здорово!
– Хороший у нас парень, – одобрительно говорил Федька. – Не курит, не пьет!
(Уж я не стала Федю огорчать: Пашкина классная жаловалась, что они с другом пробовали курить в туалете: “У нас ученики в
Вместе крутили глобус чуть ли не в натуральную величину, важно разгуливали среди вулканических бомб Камчатки и Курильских островов, аммонитов и белемнитов и всяких там отложений девонского периода… Вместе лизали столб соляной, в который явно кто-то превратился, ослушавшись ангельского запрета.
Лишь среди метеоритов, горного хрусталя и дымчатого кварца ощущали мы единение и семейное счастье. В музее камней Пашка был готов дневать и ночевать. Это свидетельствовало о том, что сын у меня все-таки от Федора, а не от Флавия, как думали некоторые.
Но муж мой томился, словно орел в неволе. Милый, бедный, великий отец нашего семейства! Для такой героической натуры, такой отважной и пылкой души, бредившей безлюдными подземными дворцами, шумные квартирники и дружные воскресные походы в музей геологии и горного дела – это слишком мелко… Ну как тут было не зачахнуть с тоски!
Его манила окраина мира, дремучий провал, где прятался ужасный змей Ёрмунганд, кусающий собственный хвост, который встречался в подводных пещерах Большого Соленого озера в штате Юта, в черных провалах пустынных районах Техаса и Юкатана и, кажется, в шкуродерах горы Фавор в Галилее…
Будто бы существуют места, которые можно покинуть и куда можно вернуться, и что-то может закончиться, и есть хоть какая-то отделенность, а не одно только сердце присутствия, изливающее себя, ну и так далее и тому подобное.
Единственное, что откладывало отъезд Федора, – это финансы, вернее, их отсутствие. Институт, где числился Федя лаборантом, переживал, как все маргинальные академические институты, нелегкие времена, зарплату сократили, про полевые работы речь не заводили, они и вовсе не оплачивались, даже на дорогу не могли наскрести.
Сиди себе в закутке на Пятницкой, под скрипучей деревянной лестницей, просиживай штаны на шатком стуле, грозившем развалиться, за столом с биркой, заваленным книгами и позапрошлогодними журналами по карстовым образованиям: труды французов Э. Мартеля и Норбера Кастере, наших Илюхина с Дублянским, роман Жюля Верна “Путешествие к центру Земли”, а главное, брошюра “Встреча с вечностью” Федькиного завлаба Ю.Н. Сундукова, из ста пятидесяти пещер на Чатыр-Даге открывшего сорок три, облазившего все крымские промоины, ложбины, вмятины, ухабы, трещины и бездонные ямы, там их по сотне на квадратный километр.
– Ты только подумай, какие меня ждут сюрпризы в ущелье Саракташ, я уж не говорю про северо-восточный склон Ходжа-Мумина, – шептал мне Федор ночами в минуты особой душевной близости. – А в Саянах и левобережье Ангары, в Байкальской, Забайкальской областях и в Южно-Сихотэ-Алинской спелеологической провинции!.. Ой, не могу, душа горит!
Как я старалась его удержать на Земле, всячески налаживала быт, бросила Соню поднимать хозяйство, какие-то деликатесы экзотические покупала в магазине “Путь к себе”.
– Хватит идти по пути к себе, никуда не сворачивая, – ярился Федор. – Если ты еще хоть что-то принесешь из магазина “Путь к себе” – какого-нибудь сушеного индейца на строганину, я тебя домой не пущу! Там нужно только амулеты покупать.
Ладно, я притащила с базара куриные пупки.
– Ах, Раечка, никогда не покупай пупки, я с ними столько возилась! – стенала Соня.
– Какая гадость этот ваш бефстроганов из пупков! – удивлялся Федор.
– Да-а, – сочувствовал мне Пашка, – не хотел бы я быть таким, как ты: маленькое тельце суетливое, всем готовое угодить, большая умная голова с набором разных физиономий, любую готова скорчить – и всегда наготове улыбка!
Но Федька осыпал меня упреками, ревновал к Флавию, отпускал разные колкости на наш счет, что мы такие с ним артисты драмы и комедии, и всячески терзал мое неунывающее сердце.
– “Блендамед” – говнопаста, – говорил он, – я мылом чищу зубы. Что за проблема: ах, кончилась паста, надо еще купить! Намылил щетку простым хозяйственным мылом, и порядок! Да и от щетки вред один. Белые зубы передаются по наследству, в обратном случае никакая паста не поможет. Немцы вообще не чистят зубы. У меня друг в Германии служил: они противники зубных паст и этих ваших… дезодо-орантов!
