Идет время, проходят годы, но семья особенных людей живет в том же селе – и Ганя – это уже третье поколение удивительных ведуний. Помогать обычным людям – это нелегкое призвание и тяжелая ноша, но женщины этого рода достойно несут ее. Вот только счастье у них трудное…
– Оставь!!! Оставь, не трогай меня, ненавижу. Прокляну, если прикоснешься, из-за тебя все.
Алла, зашипев, как дикая кошка, взлетела со стула, перевернув кружку с кислым молоком, врезала Димке по руке и, всхлипнув, выскочила за дверь. Марина вздохнула, украдкой глянула на Вадима, покачала головой. Тот потёр седые виски, вжал голову в плечи, как будто это ударили его, смущенно улыбнулся побелевшему Димке.
– Что ж тут сделаешь, сынок. Терпеть надо. Беда такая, она ж не выбирает на кого пасть. На кого Бог пошлёт.
Димка вдруг озверел, тоже вскочил, бросил на стол ложку, промазал, ложка упала на пол, заинтересовав здоровенного чёрного кота.
– Терпеть? Да я уж три года терплю, душу она мне вынула. Убил бы, пап, честное слово. Она меня ненавидит, а я? Я то как? Каждый день орёт, минуты нет спокойной. Жизни лишила! За что?
Марина (она стала совсем кругленькой, уменьшилась, как будто в два раза, настоящий колобок, постарела, но чёрные яркие глаза живости не утратили, по прежнему с интересом смотрели на мир, как у молодого ежика) положила крохотную, не по возрасту морщинистую ручку на дрожащую руку Димки, погладила.
– Ничего, сынок. Ничего. Обойдётся. Она такую беду пережила, не каждая справится. Дитё потерять – горе такое огромное, вот и разум помутился. Ты лаской с ней побольше, лаской. Глянь, она и оттает, полегчает ей. Тихонечко, не спеша. Всё образуется.
Марина подкатилась на толстых ножках к Вадиму, присела рядом, пригорюнилась. Вадим приобнял жену, смущаясь чмокнул куда-то в край повязанного назад платка, туда, где он прикрывал розовое, совсем девичье ухо, кивнул.
– Правду Марина говорит, терпение и ласка нужны. Время, оно все перетрет. Помаленьку.
Димка слушал молча, он бы, наверное и согласился, но уж больно обида жгла. Он все понимал, после того, как умерла их доченька, всего то полгода от роду, он изо всех сил старался помочь Алле выдержать эту беду, сам еле вытянул, не спал ночами, слушал, как жена дышит, но в Аллу, как будто вселился бес. Врачи в районной больнице разводили руками, сделать ничего не могли, а Алла медленно, но верно сходила с ума. Вернее, с мозгами у неё все было в порядке, даже слишком, самое страшное, чего пугался даже выдержанный Вадим – приступы. Сначала отчаянья, потом неконтролируемого бешенства, после которых она пыталась наложить на себя руки. Димка бросил училище, перевез жену в село, устроился на работу в лесхоз, начал было доводить до ума их дом, который они с отцом уже выкупили, но оставлять жену одну на целый день было немыслимо, и на семейном совете, постановили, что все будут жить вместе. Тем более, что Лушин, а теперь Марины и Вадима дом был огромным, уютным и очень гостеприимным, места хватало всем. В комнате Луши оказалось тесновато, тогда мужики разобрали стену, соединив две спальни – Машину и Лушину, благо стенка позволяла, когда-то эту перегородку делал Андрей, выделяя уголок маленькой дочурке. А теперь дом снова входил в свои первоначальные стены, становился патриархальным, уверенным в себе, нерушимым – тем, которым он был когда-то давно, когда его строили на века.
Только вот хозяева были совсем не те. Марина теперь стала полноправной хозяйкой, а дом и не возражал. В её уверенных, пухленьких ручках все в момент приходило в порядок, находило свое место, выстраивалось по ранжиру. Тем более, что хозяин новый был хорошим – крепким, справным, даром, что прожил он здесь совсем недолго. То здесь, то там пылали его огненные, уже не такие, как раньше, подернутые сединой, но все равно заметные за версту, волосы, рокотал низкий, негромкий голос, и все сразу приходило в порядок, вроде, как само собой.
Свадьбу они с Мариной не играли, стеснялись. Сошлись тихо, как будто скрываясь от людей, стыдно было на старости-то лет. Да и любви не было, какая любовь, так, поддержать друг друга хотели, подставить друг другу плечо, а кто если не они сами? Так и прижились рядышком, вроде так и было, грели друг другу душу, спасали от тоски и одиночества, да и сыновья радовались – легче немолодым людям вдвоём.
А тут и Колька дом покинул, в город уехал, работу нашёл на стройке, хорошую, оплачиваемую. Да и женился там втихую, даже невесту показать не привёз, а потом и сам пропал, так, писал изредка пару строк для приличия. И вдруг в конце лета целое письмо написал, большое на двух листах. Читала его Марина вслух за вечерним чаем, читала вдумчиво, медленно, благостно, как Псалтырь, смотрела светло, иногда подымая взгляд, даже Алла на время перестала по шучьи скалить зубы, утихла, расслабилась, некоторое подобие улыбки разлилось на вечно сжатом, каменном лице.
Писал Колька, что больше в городе жить не может, что задыхается в тесноте и в духоте, что жена его, девочка деревенская, тоже измучилась, похудела, побледнела, болеть начала, и что они, пожалуй, к медовому спасу приедут, осядут на земле. И что жить хотят с ними, в общем доме и просят их принять.
