Тараска зовет деда "дидуню". Его так все хлопцы называют. За добрость. Это он с виду такой хмурый и важный. А вот если нужно кому лодку из старой "кразовской" камеры смастерить или свистульку из камыша, то Тараскин дидуня это без всяких лишних слов организует. Но и без всего этого Тараскин дед — самый лучший дед в мире. Когда старый Голова принимается рассказывать про войну с фашистами, собрав у себя на завалинке хлопчиков, тогда и начинается настоящий театр. Посреди сцены сам Голова с длинной, изогнутой лебедем, трубкой, ибо какой же он Тарас без трубки? Рядом, положив лохматую головенку деду на колени, сидит, не шелохнувшись, его внук Тараска. С другой стороны лупит на деда большущие глазенки соседский приятель Тараски Пашка-Таракашка. Таракашка потому, что сам он весь коричневый, как таракан. И очень быстрый. Это он только тут, возле деда, такой смирный. Пашкин отец — самый настоящий негр из какой-то там африканской страны. И Пашка — тоже почти что негр. Но это не мешает ему быть в приятельских отношениях со всеми своими голопузыми сверстниками. Тем более, летом, когда под воздействием солнышка, воды в речке и горячей пушистой деревенской пыли, которой хоть пруд пруди посередь дороги, все обретают единый коричнево-пыльный оттенок. Вокруг вышеуказанной группы сидят, стоят и даже лежат прямо на траве остальные участники представления. Едва дидуня раскрывает рот для очередного повествования о своих подвигах на войне, как все начинают действовать. Вмиг возле дедовой хаты появляются разведчики, связисты и командиры, которые все вместе лихо швыряют в кусты воображаемых фашистов-террористов. И вовсе неважно, если в спектакле перемешиваются порой времена, эпохи, события и герои. Разве это имеет какое-нибудь значение? Тут главное — героический подъем, жажда подвига.
2.
А старый Тарас так и не уснул больше в эту ночь. Хоть и затих на печи. Это он нарочно притворился, чтоб не потревожить ненароком сладко сопящего внука. Вишь, как прижух воробушек, прилепился прямо к сердцу. Старик осторожно сунул свои жесткие усы в лохматый Тараскин затылок. Пахнут волосенки-то, бисова душа, как чудно! То ли свежей соломой, то ли солнышком, то ли выстиранным бельем. А то, гляди, и все вместе. Бабка вечером долго кочевряжила внука в ушате, отмывая дневную пыль. Дед потихоньку вздохнул и прижал внука к груди.
Какой тут сон пойдет? Раны стонут, хвори мучают, а тяжкие думы и вовсе житья не дают. А думы все об этом ненаглядном хлопчике. Как с ним быть? Что, если дед Алхас откажется от своих намерений, да и не примет дытыну? А они, ведь, с бабкой дюже старые сделались. А ну, как ненароком перекинутся? Куда ж он тогда денется? Будет один-одинешенёк по всяким казенным домам горе мыкать. Хотя и у них тут какое житьё? Так. Не житьё, а доживание. Пенсии, что им со старухой выписали, хватает только на уголь и дрова, чтоб зимой не померзнуть. За свет еще платить надобно. Надумали эти городские чиновники ещё драть налог за хату. Когда ещё, после войны, сам, своими руками поставил мазанку, сам и сад посадил, и колодезь вырыл. А теперь за свое же добро чужим людям плати. Не иначе, свет перевернулся! Слава Богу, добрые люди помогают, кто чем. Да и родственники, дай Бог им всем здоровья, не забывают. С нового урожая Василь Галушко мешок зерна прислал, да муки, да масла канистру. От, баба теперь пирожки стряпает.
Малый Тараско до пирожков большой охотник! Ему бы в школу определиться. Виданное ли дело: целый год по майдану в Дуванке прогарцувал. А другие в школе всякие науки усваивали в это время. И то правда, что Тараска не просто бегал, а гроши зарабатывал. "Я, — говорит, — диду, до школы трошки зароблю, щоб и книжки було за що купувать, и одёжку".
"На все гроши нужны, — подумал дед. — Присылают мало, да и то не каждый месяц. А трэба…". Тяжело вздохнул дед. У других во дворе хозяйство: то свинка, то скотина какая. А у них с бабкой какое хозяйство? Так, тьфу! Срам один, а не хозяйство: кур десяток, да кот Соломон, да в будке Серко. Толку от него нуль. А тоже в миску заглядывает, чума огородная! Скорей бы уж Тараска вырастал!
Старик шумно запыхтел и заворочался. Ноги нудят, житья от них нет! Но лучше уж ноги, чем думать о том, о чем дед не позволял себе думать никогда: о скорой своей смерти. Еще в войну научился гнать дурные мысли. Сколько раз умирал. А как подберется косая, скажет себе: "Э-э, нет, брат, я еще поживу! А ты, старая с косой, геть видсилля!" — и мысли все враз долой. И поплетется смерть прочь.
И всегда получалось не думать о смерти. А теперь нет. Тараскина сиротская участь заставляла и будоражила душу. "Мы с бабкой помрем, — думал старый Голова, — а батько да маты хлопчикови десь ушились. Куда малому податься? Одному в хате куковать?" И крутится на печи старик, и мучается горькой думой, потому как пропащий Тараскин батько — никто иной, как родной дедов внук, урожденный Галушко. И тоже Тарас. Это сын Петро его так в честь деда назвал.
