Я искоса поглядывал на него, пока он, опустив плечи, вышагивал рядом. Может, он и вправду верил в то, что говорил, но все равно слушать все это было ужасно. Ведь всего толики прочности и толики денег хватило бы, чтобы поддержать, спасти этот брак и эту кроткую, неприметную жизнь. Я думал о том, что таких людей, которые нуждаются в толике прочности и толике денег, миллионы. Вся жизнь человека каким-то чудовищным образом скукожилась, испоганилась, превратилась в жалкую борьбу за голое выживание. Я вспомнил о сегодняшней драке, вспомнил о том, что видел и что сам делал в последнее время, а потом вспомнил о Пат и вдруг с ужасающей ясностью осознал, что одно с другим никак не совместимо. Разница была слишком велика, жизнь стала слишком дрянной и грязной для счастья, оно не могло длиться долго, в него нельзя было верить, оно — временная стоянка, а не пристань.
Мы поднялись по лестнице и открыли дверь. В прихожей Хассе остановился.
— Ну что ж, тогда до свидания.
— Вы хоть сегодня поешьте чего-нибудь, — сказал я.
Он покачал головой и слабо улыбнулся, словно прося за что-то прощения. Потом прошел в свою пустую, темную комнату. Я посмотрел ему вслед и двинулся дальше по коридорной кишке. Вдруг послышалось пение. Я остановился, прислушался. То был вовсе не патефон Эрны Бениг, как я сначала подумал, то был голос Пат. Она была одна в комнате и пела. Я взглянул на дверь, за которой скрылся Хассе, потом снова подался вперед, прислушался и невольно, борясь с внезапным ознобом, сжал руки — да, черт возьми, пускай это лишь временная стоянка, а не пристань, пускай расхождений будет в тысячу раз больше, чтобы невозможно было в счастье поверить, — как раз потому в него и невозможно было поверить, — именно поэтому-то оно так ошеломляюще ново и с такой силой захватывает!
Пат не слышала, как я вошел. Она сидела на полу перед зеркалом и примеряла маленькую черную шляпку. Рядом на ковре стояла лампа. Вся комната тонула в теплом, золотистых тонов полумраке, и только ее лицо было ярко освещено. Она придвинула к себе стул, с которого свисал кусок шелка. На сиденье стула поблескивали ножницы.
Я застыл в дверях, наблюдая, с какой серьезностью она возится со своей шляпкой. Она любила сидеть на полу, и я нередко, возвращаясь вечером, находил ее прикорнувшей где-нибудь в углу с книгой в руках, а рядом собака.
Собака, и теперь лежавшая рядом с ней, слегка заворчала. Пат подняла глаза и увидела меня в зеркале. Она улыбнулась, и мне сразу же показалось, что в мире стало светлее. Я прошел через комнату, опустился за ней на колени и наконец-то — после всей этой грязи, которую нанесло за день, — прижался губами к ее теплому, мягкому затылку.
Она повертела в воздухе своей черной шляпкой.
— Я тут кое-что переделала, милый. Тебе нравится?
— Не шляпа, а верх совершенства, — сказал я.
— Но ведь ты даже не взглянул на нее! Видишь, я срезала поля сзади, а спереди подвернула их наверх.
— Все я вижу, — сказал я, зарываясь лицом в ее волосы. — Шляпа такая, что парижские модельеры умерли бы от зависти, если б могли ее видеть.
— Ах, Робби! — Она, смеясь, отодвинула меня своим затылком. — Ты в этом ничего не смыслишь! Ты хоть замечаешь вообще, как я одета?
— Я замечаю каждую мелочь, — заявил я, устраиваясь к ней поближе, однако же так, чтобы нос оставался в тени.
— Вот как? Тогда скажи, в чем я была вчера вечером?
— Вчера? — Я задумался. Я и в самом деле не помнил.
— Так я и думала, милый! Ты вообще почти ничего не знаешь обо мне.
— Это верно, — сказал я. — Но ведь в этом вся прелесть. Чем больше люди знают друг друга, тем меньше они друг друга понимают. И чем ближе они знакомятся друг с другом, тем более чужими они становятся. Возьми хоть семейство Хассе для примера: они знают друг о друге все и ненавидят друг друга больше, чем любые чужие люди.
Она водрузила на голову свою черную шляпку и стала примерять ее перед зеркалом.
— Все это верно только наполовину, Робби.
— Ну, это касается любой истины, — возразил я. — Дальше половины нам никогда не удается продвинуться. На то мы и люди. Мы и с половинными-то истинами умудряемся делать столько глупостей. А знай мы истину целиком, мы вообще не могли бы жить.
Она сняла шляпку и отложила ее в сторону. Потом повернулась ко мне и увидела мой нос.
— Что это с тобой? — спросила она испуганно.
— Ничего страшного. Распухло немного, только и всего. Работал под машиной, и что-то брякнулось мне прямо на нос.
Она недоверчиво посмотрела на меня.
— И где ты опять пропадал? Ты ведь никогда ничего не рассказываешь мне. Я о тебе знаю так же мало, как и ты обо мне.
— Оно и к лучшему, — сказал я.
Она принесла тазик с водой и полотенце и сделала мне компресс. Потом присмотрелась к моему лицу внимательнее.
— Похоже на удар. И шея у тебя поцарапана. Опять у тебя было какое-то приключение, милый.
— Самое большое приключение сегодня мне еще предстоит, — сказал я.
Она с удивлением посмотрела на меня.
— Так поздно, Робби? Что же ты собираешься делать?
— Я собираюсь остаться здесь! — сказал я и, отбросив компресс, обнял ее. — Я остаюсь на весь вечер с тобой!
